Генри Роллинз. Солипсист

Генри Роллинз Henry Rollins Солипсист - на сайте Солипсизм.Ру Генри Роллинз (англ. Henry Rollins, настоящее имя Henry Lawrence Garfield, родился 13 февраля 1961) — американский музыкант в стиле панк-хардкор, альтернативный металл и т.д., вокалист, автор песен, артист в жанре spoken word, автор книг (проза и поэзия), теле- и радиоведущий, актёр. Наиболее известен как фронтмен и вокалист групп «Black Flag» и «Rollins Band».
Защитник прав человека, противник политических правых. В своих сольных выступлениях (spoken word) часто критикует политическую и социальную обстановку в США, правительство Буша, выставляя его полным идиотом.

Опубликованный ниже рассказ сам по себе к Солипсизму прямого отношения не имеет. Речь идет,  действительно, скорее о настроении, чем о философской позиции или мировоззрении. Возможно, если бы при перелистывании словаря автору попалось на глаза слово «экзистенциалист», оно подошло бы к форме и содержанию его рассказа значительно лучше… но, вероятно, оказалось слишком сложным  и не достаточно острым для американского ума. Что ж, спасибо Роллинзу за его чутье и смелость.


Солипсист

Я начал писать это в 1993 году, когда жил в Нью-Йорке. Рукопись я закончил летом 1996-го. Однажды ночью я читал словарь, и мне попалось слово «солипсист». Оно определило все настроение этой работы. До сих пор она у меня самая любимая.

Удавка крови остановит жизнь в надежде. Когда ты слышишь крики из коридора, не пугайся. Я просто пытаюсь выгнать призраков из своих потрохов, избивая себя кулаками. Когда ты готовишься ко сну и слышишь странный рык из-за стены, не думай, что тебе грозит опасность. Это просто я пытаюсь уговорить свои кровяные тельца застрелиться в порядке самообороны. Я весь набит стеклом и воспоминаниями, и мне от них больно. Я тут выкармливаю шрамы. Один могу продать тебе недорого. Завернись в него, как в щит. Надень мою боль, и она не впустит чужую. Возможно, так мир не превратит твой разум в бойню. Если ты обнаружишь, что все зеркало в ванной в крови, не беспокойся. Это просто я, а я могу принять много боли. У меня хорошо получается. У меня плохо получается все остальное. Каждую ночь я срезаю свое лицо и делаю маски. Хочешь одну? Ее можно носить на улице, и никто не узнает, что ты — это ты, а ты сможешь быть собой вместо того другого, которым притворяешься, когда вокруг люди. Маска даст тебе свободу. Возьми мою боль. Пользуйся моей трусостью. Если ты заплатишь за мою квартиру на следующий месяц, я отрублю себе одну руку, и ты сможешь ею кого-нибудь убить. Оставь ее на месте преступления, и тебя не поймают. Используй меня. Я себе бесполезен.

Я не знаю, почему я думаю о тебе именно сейчас. Конечно, я с кем-то другим. Она лежит рядом холодная. Она мертва уже несколько часов. Сегодня утром мы вломились сюда, и никто не знает, что мы здесь, поэтому, когда я сегодня вечером уйду, ее никто не найдет еще довольно долго. Я уже почти забыл о ней, хоть ее тело и лежит здесь. Я не убивал ее. Она сама себя убила. Я встретил ее вчера на бульваре. Она ничего для меня не значит. Значишь ты. Она мертва, ее больше нет, вдобавок она совсем чужая. А ты никогда не была мне чужой. Мне всегда казалось, что тебя знаю. Ты меня не хотела, и я долго злился, но теперь я понимаю: ты никак не могла быть с таким, как я. Еще я знаю, что ты не испытываешь ненависти ко мне. Я не видел тебя много лет, но всегда о тебе думаю. Я надеюсь, ты жива. Я не знаю никого, кто знает тебя. Нынче я живу довольно быстро, но все равно думаю о тебе. Я приехал к друзьям в Портленд. Взял такой необходимый отгул от изнурительной работы в Лос-Анджелесе, где я редактор развлекательного журнала, о котором слишком стыдно здесь упоминать. Я надеялся, что работа окажется временной, но порой чувствовал: мне сильно повезло, что у меня в этом городе вообще есть работа. Один из моих друзей устроил небольшую вечеринку, и я, конечно, заявился на нее. Народу было немного, около двадцати человек. Намного меньше, чем выпендрежные празднества, к которым я никак не могу привыкнуть на юге, на моей новой, загаженной смогом родине.

Когда я вошел в комнату и увидел ее, я влюбился сразу же. Пришлось весь вечер сдерживаться — я был единственным человеком, знавшим об этом. Пытался с ней заговорить, но ей это было неинтересно. Мужество быстро покинуло меня, и я оставил ее в покое. Она ушла в середине вечеринки. Я спросил о ней хозяйку, но она не знала — и никто больше не знал. В ту ночь я думал о ней, пытаясь заснуть, а потом решил, что лучший способ с этим справиться — забыть о ней и двигаться дальше. Шли дни, и только поэтому я мог не думать о ней постоянно. Спустя несколько месяцев я по-прежнему думал о ней и об ее загадочном исчезновении. Представьте мое удивление, когда я встретил ее на улице прямо возле моей конторы. Я поздоровался и спросил, почему она ушла с вечеринки так рано. Она лишь пожала плечами. Я не стал интересоваться, как она здесь очутилась, — я не мог оторвать взгляда от ее глаз и губ. Я спросил, в городе ли она живет, и она ответила: «Я переезжаю». Я спросил ее, можно ли ее куда-нибудь пригласить, и она сказала, что да. Она сказала, что будет ждать меня в ресторане, перед которым мы сейчас стоим, в семь часов, и быстро ушла. Я так и не узнал, как ее зовут, и теперь припоминаю, что она ни разу не улыбнулась.

Пять часов до свидания тянулись бесконечно. Я не мог поверить, что встретился с ней снова. Шансов на это почти не было. Я даже задумался обо всяких глупостях, вроде судьбы и кармы.

В семь часов она стояла там же, где мы с ней встретились утром. Я спросил, как ее зовут, и она ответила — Луиза. Мы вошли и сели за столик. Когда еду заказали, я попытался разговорить ее, но она отвечала односложно. Она работает с видео, но больше она не сказала мне ничего. Я спросил, где она живет, и она ответила, что думает о переезде в Сан-Франциско или Лос-Анджелес, но где живет, не сказала. У меня она ничего не спрашивала, поэтому я сам стал о себе рассказывать, а вы знаете, как быстро можно похоронить себя в глазах человека, который молча смотрит на вас. По существу, все это ни к чему не приводило. Я хотел сказать ей, что постоянно думал о ней с того самого вечера, когда увидел ее впервые, но я не мог подобрать слов. Просто не мог набраться смелости и поставить в дурацкое положение девушку, которую пригласил на это почти немое свидание. Она извинилась и сказала, что ей нужно в дамскую комнату. Я решил, что когда она вернется, я расскажу ей все, что мне пришлось испытать. Я выжму из нее хоть какую-то реакцию своей страстью и искренностью. Звучало слабовато, но ничего другого мне не оставалось. Так что я ждал. Через двадцать минут я спросил официанта, не видел ли он ее. Он ответил, что видел — видел, как она вышла из ресторана сразу после того, как встала из-за стола двадцать минут назад. Я расплатился и ушел.

Ладно, скажите, что вам не хочется, чтобы мой рассказ на этом кончался, вы действительно мне сочувствуете и хотите знать, что я сделал дальше. Скажите, что вам хочется, чтобы я сел в машину и долго и упорно ездил по улицам, высматривая ее. Скажите, что для вас все это что-то значит. Скажите, что вы не смеетесь надо мной. Прошу вас, не смейтесь.

Выгуливай пустоглазого и дальше. Первое мое чувство, которое я ощутил своим, пришло, когда я мальчишкой ехал ночью на своем велике. Мне было хорошо от шелеста шин и свиста ветра в ушах. Я был силен, и никто не мог указывать мне, что делать. Я замечал, что все ребята вокруг меня — всегда с другими ребятами. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь из моих ровесников гулял один. Я ненавидел мальчишек своего возраста. Они дразнили и били меня. Переносить унижение было тяжело. В конце концов, я научился втягивать этих ребят в свою неистовую ярость, и они всегда об этом жалели. Я понял, что когда нечего терять, силы много. Я рано понял, что навсегда останусь посторонним. Я понял это к двенадцати годам.

Я стал думать о себе как о человеке с другой планеты. С возрастом моя ненависть к людям становилась все сильнее, и я все больше понимал, каков мир и насколько все-таки люди слабы. К шестнадцати я покончил с родителями — я просто слушал их, чтобы знать, что им говорить, а чего не говорить, чтобы легче было обводить их вокруг пальца. Я не пытался делать того, от чего бы они мной гордились. Я считал их просто людьми, с которыми я живу, пока не сбегу, — не более того. Я не хотел ничего понимать в их жизни, и до сих пор я не знаю о них ничего, кроме того, что понял подростком. Я даже не знаю, когда они умерли.

Шли годы, и я все дальше отходил от своих родителей и соучеников. Немного приближали меня к ним только поиски женщин. Я всегда чувствовал, что женщинам место среди них, на их планете, и они хорошо видят, что я большую часть времени я провожу наедине с собой. Мои общественные навыки были почти нулевыми, если не считать тех, что я приобрел, смотря телевизор. Я знал, что жизнь не такова, но пытался перенять хладнокровие тех людей, которых видел на экране. А поэтому люди отдалялись от меня все больше.

Когда я повзрослел и начал жить самостоятельно, я остался одиночкой. Чем старше я становился, тем естественнее это казалось. Когда я хожу один по улицам, ветер все так же свистит у меня в ушах, как двадцать лет назад, когда я ехал на велике. А если рядом люди, этого ветра я не слышу. Ночи, проведенные с кем-то, для меня потеряны. Шли годы, менялись работы и адреса. Меня носило по всей Америке, я не останавливался на одном месте больше, чем на год. Рубцы на моих бровях и костяшках пальцев стали глубокими морщинами на лице и руках. Я научился забывать. Научился слышать свист ветра в ушах даже на работе в экспедиции какой-нибудь захезанной фабрики. Я всегда жил один. Женщины появлялись редко и исчезали быстро. Через некоторое время я перестал искать общества других и только размышлял об этом, бродя ночами по улицам.

Несколько раз в неделю я ужинаю в одном ресторанчике. Обычно здесь за угловым столиком сидит человек и читает книгу или газету. Однажды вечером он подошел к моему столику и сел напротив.

Он перегнулся через стол и посмотрел мне в глаза. Я понял, что он хочет сообщить мне то, что знает по собственному опыту. Что бы он ни намеревался сказать, говорить он будет о том, что пережил, что переживает, и что обречен переживать. Я заметил боль в его лице, пока он пытался подобрать слова. Он откинулся назад, отвел глаза и глубоко вздохнул. Он заговорил быстро и тихо. «Я много раз видел вас здесь. Я скоро отдам концы. «Эйджент Орандж» глубоко проник в мои легкие, но мне по хуй. Вы морпех?» Я покачал головой. «Не важно, на хуй. Вот». Он протянул мне листок бумаги и воинскую медаль. Я посмотрел на медаль — то было «Пурпурное Сердце». Он взглянул на нее и улыбнулся. Потряс головой, снова сказал «на хуй », поднялся и быстро, без оглядки вышел из ресторанчика. Я прочел то, что было на бумажке. Синей шариковой ручкой, не особо разборчиво.

Это может оказаться для вас утешением… Вы всегда будете один. Переполненные комнаты, оживленные улицы, неважно. Ваше уединение будет с вами повсюду. Круглый год вы будете просыпаться по утрам один и ложиться спать один. Пройдут годы, и вы увидите, как ваше тело медленно подвергается разрушительному действию времени. Конечно, на вашем пути периодически будут встречаться женщины.

Будьте уверены, все эти связи останутся кратковременными. Если вы сразу же не отвлечетесь и не станете отчужденным, достаточно скоро вы обнаружите, что полны презрения, реального или воображаемого. Вы слишком много видели. Вы знаете не то. Опыт — проклятье в красивой одежде. У высшей власти есть цена. И цена эта — безмолвие истины. Призраки не уходят, отзвуки не умирают. Они знают вас лучше, чем кто-либо живой. Пока вы не прекратите бороться с реальностью своей жизни, вы будете ночи напролет искать того, кто мог бы разделить с вами одиночество. Вы не встретите равного себе, потому что у вас его нет. Вам только еще раз напомнят о вашем недовольстве, а отсюда — ваша опустошенность и презрение в близком общении с другими. Вы уникально ущербны. Именно шрамы не отпускают вас от того, что вы знаете, от того, что вы есть. Чем скорее вы научитесь принимать свою судьбу, тем лучше. Время проходит легче, если прекратите изводить себя. Я знаю, каково это временами, поверьте, никто не понимает этого так, как мне подобные — проклятые и знающие о своем проклятье. А в моем обществе утешения вы не найдете, поскольку роднит нас Бездна, в которую навсегда забросила нас жизнь. И вы знаете, что там вы будете всегда брести один. Это болезнь жизни. Это шутка, что жизнь разыгрывает с нами. Загляните поглубже, и пожалеете навсегда. Я знаю, что вы знаете всю эту дрянь. Я тяну этого засранца с собой на дно. На хуй!

Подписи не было. Доев, я оставил записку и медаль на столе. Мне по фиг. Я не видел больше этого человека. Я научился забывать. Я забываю все так же быстро, как узнаю, и в каждый миг времени я на самом деле знаю не особо много. Нет ничего и никого, что я хотел бы знать. Я не обдумываю великие загадки жизни. Не думаю, что они вообще есть, а если есть, так что ж. Я не думаю, когда мне предстоит умереть. Я не читаю книг, не смотрю телевизор, не хожу в кино. Я только работаю, гуляю и сижу. Я не чувствую той ненависти к людям, как прежде. Не помню, когда перестал. Я не помню, когда я перестал чем-либо гордиться или ощущать превосходство над другими. Я никому не говорил, что люблю их, кроме своих родителей, а сказал я им тогда лишь потому, что они мне так сказали, и я решил, что фразу бы неплохо повторить. Я ничего не чувствовал, когда говорил это. Любовь никогда не казалась мне необходимостью. Я просто двигаюсь, живу дальше. Наблюдаю смену времен года, прохожу мили, переживаю время.

Не искалеченный — недееспособный. Во сне я умер и вернулся в виде кирпича. Да, кипича. Кирпич, в который я воплотился, заложен в стену, построенную в 1951 году. Открытой стороной кирпич обращен к окну женщины, которую я люблю, но она бросила меня несколько лет назад. День за днем я смотрю в ее комнату, смотрю в ее жизнь. Вижу, как она приходит и уходит. Вижу ее с разными мужчинами. Я не могу окликнуть ее, не могу пошевелиться. Я вмурован в цемент. Я могу только молчаливо и неподвижно смотреть. Я вижу ее одну. Вижу, как она плачет, обхватив голову руками. Я вынужден смотреть неотступно. Иногда она выглядывает из окна и смотрит прямо на меня. Мучительно смотреть ей прямо в глаза и знать, что она меня не видит, она видит только стену. Временами она исчезает на несколько недель, и я гадаю, где она. С кем она. Я жду. Все остальные кирпичи — просто кирпичи, они не умеют разговаривать, они вообще ничего не делают. И лишь из собственного недовольства я полагаю, что я жив. У меня нет рук и ног. Я не чувствую ни жары, ни холода. Я никогда не сплю. Не испытываю голода или жажды. Мое лицо — небольшой прямоугольник гладкой красной глины, безымянный. Иногда я думаю, что я человек, которому просто снится, что он кирпич, но дни идут, и я убеждаюсь, что я и в самом деле кирпич, вделанный в большую стену. А однажды она уезжает. Дни складываются в месяцы, и вскоре со дня ее отъезда пролетает год. Все это время я лишь думаю, изобретаю всякие способы ее возвращения — на мой взгляд, потенциально возможные. Проходит пять лет. Мой ум начинает помрачаться. Я смотрю на белок и птиц на дереве слева от себя. Вижу, как въезжают и выезжают семьи. Вижу несколько дорожных происшествий и одно ограбление. Вижу, как желтеют и падают с деревьев листья. Но по ночам, когда все стихает, я думаю о ней. Она где-то. Я здесь. Всегда здесь. Не жду, я просто здесь. Прошу вас, не дайте моей жизни пройти мучительно и нетронуто. Прошу вас, помогите мне избежать трагедии самого себя. Я представляю свое лицо: искаженное агонией, с безумными глазами, застывшим в безмолвном крике ртом. Навсегда неспособный сказать правду. Навсегда пойманный в ловушку, заключенный в твердой черной вечности. Замурованный, немой, такой же, как сотни других, симметрично уложенных вокруг меня.

Барабаны, из человеческой кожи, натянутой на ребра, по ним бьют отрубленными руками. Бьют всю ночь, отдавая дань всеистребляющему, всепоглощающему голоду любви. Танцоры вопят, когда плоть сползает с костей. Они бросаются вперед, умоляя о вымирании. Я чувствую, как кровь покидает мое тело. Я лежу на тротуаре, и вокруг моего туловища быстро растекается лужа. Я слышу гул трассы и вижу, как надо мной склоняются люди. Они говорят обо мне, но никто не говорит со мной. Мне холодно и одиноко. Минуту назад я шел. Услышал выстрелы, и что-то бросило меня на землю. Я умираю? Да, я умираю. Я чувствую, как жизнь покидает меня. Странно, что посреди всего этого гомона и суеты мой разум ясен, а мои мысли спокойны и рациональны. Я могу думать только о тебе. Обо всем, чего я тебе не сказал, о том, как много ты для меня значишь. Я не знаю, почему эти мысли приходят ко мне так ясно только сейчас. Грустно, что ты никогда не узнаешь об этих моих мыслях. О том, что я чувствую, вдыхая запахи автомобильных выхлопов и крови. Мне только что пришло в голову, что я вдыхаю запах собственной крови. Конечно, ты рано или поздно узнаешь о моей смерти, но не об этих мгновеньях. Должен сказать тебе, я всегда боялся исступления, с которым тебя любил. Оно сокрушало меня. Я думал, что оно — за пределами понимания, а потому и молчал. Мне казалось, его сила затмевает меня, — настолько, что боялся его и боялся тебя. Такой сильной и чистой была эта страсть, что она выходила наружу чистым ядом. Я знаю: ты всегда будешь думать, что я тебя ненавидел. Если бы ты знала, как ошибалась. Я помню, как от одного взгляда на тебя я впадал в такую слепую и раскаленную ярость, что я раздирал себя до крови, бил себя по лицу и плакал. Я помню, как видел тебя в последний раз — несколько месяцев назад. Ты была так добра, а я — мрачен и угрюм. Только так я мог сдержаться. Роза, стиснутая в кулаке. Если б я не ушел сразу же, лишь кратко тебе ответив, я оказался бы у твоих ног и молил бы о соизволении остаться с тобой рядом навсегда. Только здесь мне всегда хотелось быть. Для меня ты больше чем женщина. Ты создание красоты, существо высшего порядка. Я умру, зная, что никто никогда не будет любить тебя так, как я любил тебя все эти годы. Сейчас я попытаюсь произнести твое имя в своем последнем вздохе.

Я человек с летающей тарелки. Я из другого мира, я в ловушке вашего, пока не прилетят меня освободить. Приземлится тарелка, Джими Хендрикс и Джон Колтрейн откроют люк и велят мне лезть внутрь, пока никто не взорвал корабль. Я только спрошу, почему их не было так долго. И через несколько секунд нас здесь уже не будет. Я тихо сижу в номере отеля. На двери три замка. Никто не знает, что я здесь, кроме дамы за стойкой, но ей все равно. В окне пролетают машины, и никто не кричит мое имя. По коридору мимо моей двери проходят люди, но никто не стучится. Город сверкает и переливается огнями за моим окном. В такие минуты жизнь почти сносна. Никаких телефонных звонков, никакой необходимости выносить чье-то общество. Я могу думать о своем. Какое-то время уворачиваться от их камней и стрел. От людей мне становится грустно и хочется одиночества. Мне лучше бродить одному. Мне нравится есть в одиночестве. Кино лучше смотреть одному. Одному безопаснее, поскольку привлекаешь меньше внимания, а когда ты один, посторонним труднее тебя понять. Кроме того, нужно думать только о себе, и не обязательно беспокоиться, как люди рядом будут справляться с неприятными ситуациями. Я лучше буду один и в меньшинстве, чем со слабаком под боком. Музыка звучит лучше, когда ее слушаешь один. Книги лучше читать, когда сидишь один в комнате. Здорово бывает любоваться живописью, но только если не слышать, как кто-то дышит у тебя за спиной. Люди портят почти все. Когда рядом люди, мне кажется, что у меня ничего нет и я урод. А сам по себе я не чувствую себя так и вполовину. Я устал быть уязвимым идиотом, постоянно объясняющим, что у него на уме. Я устал унижать себя снова и снова. Только дурак доверяет человекообразным. С ними можно лишь предугадывать, что еще они выкинут, и готовиться к тому, что может случиться. Посмотрите, как происходят разводы. Казалось бы, люди должны понимать, что у них ничего не получается, и просто заканчивать всю эту бодягу. А я слыхал о тех, кому вычищали банковские счета при разводе. Трудно поверить, что они вообще соединялись только для того, чтобы провести остаток жизни вместе. Представьте, какая подстава. Много лет после развода люди проводят в глубокой депрессии, вынуждены ходить к психотерапевту. Они все время злятся. Я не могу им сочувствовать, они сами виноваты. Уэйко, Джонстаун — во всем виноваты они сами. Потом они тебе скажут, что если ты не вышел и даже не попытался, ты и не жил по-настоящему. По-настоящему не жил в аду, вы хотите сказать. Сейчас где-то, в каком-то городе, в окне горит свет. Занавески почти задернуты, и с улицы ничего не видно. Там играет музыка, а дверь заперта. Это я.

Прекрасные исшрамленные прошли по всей земле, поджигая дома и ломая часы. Все структуры стали вымирающими видами. Время погибло. К власти пришла реальная жизнь. Они сразу же стали истинными богами. Нет нужды говорить. Будем общаться касаниями и инстинктами. Нам не нужны слова. Мы это уже миновали. Такова наша судьба — родиться красивыми в безобразное время. Мы вдыхаем жизнь перед лицом главнокомандования Смерти. Я жив благодаря твоей животной грации. Мои вены вспухают под твоим хищным взглядом, от твоей упругой кожи. Ты разрушительно прекрасна. От одной мысли о тебе костяшки моих пальцев белеют. Мне не нужен бог. У меня есть ты и твои прекрасные губы, твои руки, обвивающие меня, ногти, оставляющие неощутимые раны, твое жаркое дыхание на моей шее. Вкус твоей слюны. Тьма принадлежит нам. Ночи — наши. Все, что мы делаем, — тайна. Ничто наше никогда не поймут — скорее будут бояться и постараются держаться подальше. Наши деяния станут легендами, небылью, источником непреходящего вдохновения для храбрых сердец. Мы с тобой здесь, на полу этой комнаты. Вне жизни, вне морали. Мы — светящиеся твари, расцвеченные мягким сиянием лунного света. Наши глаза превратились в алмазы, а поступки — пример непосредственного совершенства. Всю свою жизнь я ждал встречи с тобой. Мое сердце колотится о ребра при мысли о тех зарезанных ночах, когда я шатался по свету, ожидая твоего касания. Время, что я уничтожил, пока ждал, как в пожизненном заключении. Теперь ты здесь, и все, к чему бы мы ни прикоснулись, взрывается, расцветает или превращается в пепел. История дробит и отрицает себя с каждым нашим общим вздохом. Ты мне нужна, как жизнь нужна жизни. Я безумно хочу тебя, как стихийное бедствие. Ты все, что я вижу. Ты всё, кого я хочу знать.

Мы жадно пили отравленную воду. Мы стояли весь день, пока реактивные самолеты летали над нами и наобум бомбили город, а саранча кишела вокруг нас. Даже когда мы видели других, что стояли перед нами в очереди, — они бились в конвульсиях и блевали кровью, выпив этой воды. Мы так хотели пить, а кроме того, хотели быть ближе к тебе, чтобы увидеть твою улыбку. Не думаю, что кто-то из нас был бы против умереть в тот день. Я хочу, чтобы ты знала: если бы мне дано было прожить еще одну жизнь, я сделал бы все точно так же. Я смотрю, как шевелятся твои губы. Я слышу твой голос. Я делаю все, что ты мне говоришь. Несколько минут спустя я понимаю, что сижу на металлическом стуле, со скованными за спиной руками. Я говорю тебе, что на меня наручники надели второй раз в жизни — в первый раз это сделали легавые. Ты ничего не отвечаешь, но по твоему лицу я понимаю, что тебе это безразлично. Я не против такого положения, поскольку доверяю тебе, меня даже не волнует то, что мне сейчас так неудобно, поскольку я провожу это время с тобой, а любое время, проведенное с тобой, для меня особенно. Ты спрашиваешь, почему я люблю тебя, и я отвечаю, что никто не разговаривает со мной так, как ты. Когда ты звонишь и мы говорим до поздней ночи по телефону, — для меня это самое удивительное время в жизни. Ты улыбаешься и спрашиваешь, не хочу ли я тебя поцеловать. Я отвечаю, что хочу целовать тебя каждый день до конца моих дней. Ты наклоняешься ко мне и смотришь мне в глаза. Слегка приоткрываешь губы и приближаешь их к моим. За миг до того, как твои губы касаются моих, я замечаю мелькнувшую у тебя во рту голову кобры. Ты привлекаешь меня к себе и прижимаешь свои губы к моему рту, и кобра заползает мне в горло. За ней — еще несколько змей, а потом — несколько скорпионов. Ты отстраняешься, а я чувствую, как эти твари ползают в моих кишках, кусая и жаля меня. Я спрашиваю, зачем ты так со мной. Ты отвечаешь: «Ты бесишься потому, что я не хочу с тобой ебаться». Я отвечаю, что мне это безразлично, но зачем ты делаешь мне больно, ведь я не сделал тебе ничего плохого. Ты встаешь и вынимаешь нож. Ты начинаешь бить им себя, и я прошу тебя остановиться. Ты требуешь, чтоб я умолял тебя. Я умоляю, и слезы струятся по моему лицу. Я забыл о змеях и скорпионах, я могу думать лишь о том, как спасти тебя. Ты говоришь: «Я показываю тебе, как ты слаб и глуп». Я теряю сознание. Прихожу в себя на полу гостиничного номера бог знает где. Ковер теплый, и я рад, что я здесь один. Я поднимаю голову: к моей большой радости, дверь заперта на три замка. Я запираю ее первым делом, едва войдя внутрь, поскольку никогда не знаю, как проявит себя заклятие. Что бы ни случилось, здесь никого не может быть, если это не сон о тебе и не кобра, которую ты можешь прислать, чтобы мне не было одиноко. Одному лучше всего, потому что больше я не могу никак. Я никогда не умел с другими слишком долго, если они — не ты и не твои опаляющие плоть слова. Почти всё и почти все злоупотребляют моим гостеприимством. Человеческая натура античеловечна. Я мечтаю о безликих пронумерованных ночах где-нибудь на пустырях у больших автотрасс. Я никогда не подхожу к окну и больше не снимаю трубку. Я знаю, что ты не позвонишь никогда.

Как-то ночью во сне ты простила меня. Чем больше ты говорила, что все хорошо, тем хуже мне становилось. Я знаю, ты это сделала лишь потому, что понимала: я уже не могу сделать тебе большее, чем сделал. Я видел, каково тебе прощать меня. Я знаю, ты считаешь меня слишком тупым, чтобы понять все это. Прощая меня, ты знала, что все кончено, навсегда. Меня оставит боль, я тебя забуду, и ты меня никогда больше не увидишь — разве что во сне. Грустно, что больше не существует того, что мы увидели друг в друге. Жалко, что мы рвали друг друга на части, стараясь отыскать то, в чем мы отчаянно нуждались, но не могли описать. Обидно, что нам хотелось давать друг другу, но мы лишь обкрадывали себя и винили друг друга в том, что наша жизнь так пуста. Теперь я вижу тебя другими глазами. Я больше не боюсь тебя. На то, чтобы увидеть, какая ты есть, ушло много лет. Ты больше не ассоциируешься у меня с криками и рвотными спазмами. Знаешь, что? Я теперь вижу, что набрался от тебя мужества зависнуть на болезни, которую мне предложило само твое присутствие в моей жизни. Рвота и обмороки — лишь легкие побочные эффекты тех вершин мучительной боли, на которые ты вдохновляла меня карабкаться. Спустя годы, когда от времени с тобой я могу показывать лишь шрамы, я расковыриваю их, чтобы оттуда шла кровь. Так я становлюсь к тебе ближе. Я могу быть в комнате один, до тебя — долгие годы и несколько тысяч миль, я могу кричать, плевать кровью и стремиться умереть, но теперь я вижу, что просто пытаюсь вернуться к тебе. Да, мне стыдно, но это правда, и я ничего не могу поделать. Недавно я увидел тебя, и ты раскинула руки, чтобы меня обнять, и я не могу описать той радости, когда моя плоть начала отрываться от костей. Столько лет я в одиночестве долбил себя, и все это время ты ждала, когда я вернусь. Твой голос — тысяча черных, как ночь, воронов. Твои стирающие душу глаза. Не могу поверить, что я выжил без тебя и без той боли, что ты заставила меня причинить себе. Ты веришь, что временами я тебя ненавидел? Что я хотел, чтобы ты умерла? А когда я не хотел, чтобы умерла ты, я хотел умереть сам? Я раньше целыми днями думал лишь о том, как хорошо было бы не существовать. Мне хотелось умереть, потому что я обвинял себя в той ненависти, что ты бесконечно изливала на меня. Теперь я вижу, что мы нужны друг другу. Все годы, что я провел без тебя. Невыносимо думать о том, как ты жила без того, чтобы жечь меня и оставлять на мне шрамы. Ведь ты же не думаешь, что это я тебя оставил. Я был эгоистом. Теперь я хочу одного — быть рядом с тобой и дать тебе все. Выходи, уже можно, ясноглазая моя. Сядь здесь. Теперь, как прежде, говори со мной очень приветливо и нежно сливай кровь из моих жил. Помоги мне разрушить остаток моей жизни своим невротическими, безумными воплями. Зарази мои мысли так, чтобы все, кого я встречу, казались странным и опасными, и я бы отчуждался от них. Твои губы тоньше, ведь ты стала старше, но они по-прежнему открывают зубы, когда ты готовишься к броску. Побудь со мной еще немного, чтобы мои последние годы были полны горечи и муки. Отдай мне все свои непонятные и загадочные гримасы, чтобы я видел их на чужих лицах и во всем винил себя. И скажи мне, что будет больно, иначе я не смогу уснуть сегодня ночью. Прошу тебя, ясноглазая моя. Немного волшебства, еще один укус.

Ты — все цвета. Ты — рождение истинного джаза. Ты — десять тысяч лет цветов, распустившихся вмиг. Ты — вкус заката. Ты совершенна, как зимние звезды, что следят за мной с ночного неба. Я в комнате, где лишь матрас и больше ничего. Я плачу за нее мытьем посуды. Я отмываю то, что они оставляют. Получаю достаточно, чтобы прожить. У меня нет радио, и я могу слушать музыку только из-за стен соседей. Я не читаю книг, поскольку те, кто их пишет, — должно быть, неуверенные в себе деспоты. Если б им было что сказать, они не стали бы этого записывать. Я хочу знать только о тебе. У меня есть твоя фотография, которую я вырезал из журнала. Я все время смотрю на нее. Хотя моя одежда ветха и грязна, и у меня почти ничего нет, на твоей фотографии нет ни малейшего отпечатка грязи. Ночи пролетают незаметно, когда я смотрю в твои глаза. Я представляю себе твои губы. Иногда я могу думать только о том, каким чудом было бы поцеловать тебя, и если бы ты меня тоже захотела. Твое недвижное лицо говорит со мной. Я закрываю глаза и ясно его вижу. Я представляю, что сказал бы, если бы ты разрешила мне говорить тебе все что угодно. Я никогда не разговариваю с людьми, я лишь получаю от них информацию или удерживаю их на расстоянии. Язык мой — щит мой. Почти все, что я делаю, — актерская игра. Я веду себя как человек. Вот почему я брожу по городу как можно больше. Я хочу изучить столько человеческих пороков, чтобы их можно было использовать при необходимости. На работе я стараюсь думать о том, что я мог бы тебе сказать. Я никогда не разговаривал ни с кем для того, чтобы узнать их, или чтобы они узнали меня. Я всегда говорил из чувства самосохранения или из страха. С женщинами раньше я лишь повторял то, что слышал от других. Пользовался крылатыми выражениями. Я никогда не любил женщину. С некоторыми я бывал, но даже не знаю, зачем. Просто двигался по течению. Я не знаю, хорошо мне было или нет. После всего я замолкал и пялился в потолок. Они спрашивали, все ли со мной в порядке. Я отвечал какой-нибудь подслушанной фразой, вроде «Не могу пожаловаться» или «Нормально». Они считали меня странным. Они всегда бросали меня, а мне было все равно. Хотя когда я думаю о тебе, все иначе. Я никогда ничего не записываю, потому что это пустая трата времени. Я знаю то, что знаю, а тому, что именно я знаю, есть причина, и мне не нужны напоминания. Если я что-то забываю, значит, мне не нужно этого знать. Поэтому я систематически перебираю все свои мысли, отсеивая факты моего существования и те вещи, которыми я пользуюсь для обмана, чтобы люди поменьше знали меня. Я хочу знать тебя. Я хочу, чтобы ты заставила меня рассказать тебе все о себе. Я хочу, чтобы ты единственная в мире меня знала. Я хочу слышать, как ты говоришь, что хочешь меня. Я хочу почувствовать, как твои руки меня обвивают. Я хочу почувствовать биение твоего сердца у моей груди и твое дыхание на моей шее. Если ты хочешь меня, я могу стать твоим. Я никогда не целовал твою фотографию. Из уважения я никогда с ней не разговариваю. Я никогда не выношу ее из комнаты. Я не люблю тебя. Как можно любить кусок бумаги или то, что, по твоему мнению, он представляет? Такую вещь можно сжечь за несколько секунд, выбросить и вывезти вместе с тоннами мусора. Я просто смотрю, готовлюсь к нашей невозможной встрече и стараюсь не опаздывать на работу.

Луна никогда никому не солжет. Будь как луна. Луну никто не ненавидит, никто не хочет ее убить. Луна никогда не глотает антидепрессанты, ее никогда не сажают в тюрьму. Луна не стреляет никому в лицо и не убегает. Луна существует так долго, и ни разу не пыталась никого ограбить. Луне нет дела до того, кого ты хочешь потрогать или какого цвета у тебя кожа. Луна относится ко всем одинаково. Луна не пытается попасть в список гостей или воспользоваться твоим именем, чтобы произвести на кого-то впечатление. Будь как луна. Когда люди оскорбляют и унижают других в попытках возвысить себя, луна неподвижно и пассивно созерцает, не опускаясь до подобной слабости. Луна ярка и прекрасна. Ей не нужен макияж, чтобы выглядеть красивой. Луна не расталкивает облака, чтобы видели только ее. Луне для могущества не нужны ни слава, ни деньги. Луна не требует, чтобы ты шел на войну защищать ее. Будь как луна. Когда я у себя в комнате, я тебе верю. Здесь мы сильны. Поздний час, слабый свет. Я наконец отделился от мира. Два лестничных пролета, два замка на двери. Отсюда ни один из нас не кажется тем фрустрированным и готовым взорваться зверем, которых видят люди, проходя мимо нас на улице. Наши глаза не дики и не полны сгущенной ненависти. Улицы кричат. Здания воют от того, что их спины держат этажи изнурительных лабораторных опытов. Нет ничего удивительного в том, что никто не хочет говорить правду о том, каково им. Самые сообразительные — себе на уме, и недаром. Зачем рассказывать кому-то о том, что дорого тебе, даже если они тебе нравятся, и ты хочешь одного — как можно больше с ними сблизиться? Так болезненно быть рядом с тем, к кому испытываешь страсть, но не можешь сказать ему то, что хочешь. Я был в этом аду много раз, ты — тоже. В этом смысле мы едины. Ничего нет лучше маленькой комнаты и негромкой музыки. Если тебе с этим повезло, ты понимаешь, о чем я. Музыка позднего вечера уносит меня от односторонних прохожих, и все становится таким, как должно быть. Мне раньше нравилась реальность, пока ее не испортили и не опошлили. Я защищал реальность, пока не застрелили столько людей и не растоптали столько душ, что я не мог больше быть ее частью. Они хотели сломать меня. Конечно, им не удалось. Музыка сегодняшнего вечера — Джонни Хартман. Он никогда не получал того, что заслужил.

Я думаю о том, как он поет — печальный пришелец где-то в баре, пока не настанет пора закрываться, и он не вернется в отель, где будет курить одну сигарету за другой, пока не уснет. По его голосу я понимаю, что он хорошо знал эту боль и поздние вечера. Он умер, но я хорошо знаю его. Он часть реальности, созданной мною. Он приходит сюда и наполняет воздух своими словами, и хорошо быть живым. Дело не в том, что мы недостаточно сильны, чтобы справиться с тем, что нам дают. Я могу обрулить это в любое время, но лишь дурак станет тратить свое время. Чего тебе доказывать? Трудно найти того, кто достоин хоть секунды твоего времени или даже мельчайшей частицы твоей правды. Но отсюда мы это можем. В этом молча понимаемом единстве я рад, что ты здесь и надеюсь, что у тебя все хорошо. Вот в этой комнате бог весть где нам не нужно залипать на повседневности, перемалывать задачи, что позволяют нам выжить и отупляют нас. Сейчас, в этот миг, мы — прекрасные ночные создания, и наши мысли и слова — алмазы, охраняемые луной.

Однажды вечером Луис Джордан пришел домой и забрался в постель к жене. Через минуту она принялась бить его ножом. Нанесла ему колющую рану в дюйме от сердца, от которой он чуть не умер, глубоко изрезала ему лицо и руки. Врачи опасались, что он больше не сможет играть на трубе. Сегодня был миг, когда я тебя ненавидел. За то, что ты такая красивая и настоящая. За то, что просыпался ночью оттого, что ты обнимаешь меня. Я ненавидел твою честность и твою способность расслаблять людей, когда они с тобой. Я ненавидел тебя за безграничную любовь ко мне. Ты взываешь к годам дешевых чувств и жестокости, что произрастали из моих страхов. Когда ты смотришь на меня и улыбаешься, мне больше не страшно и не хочется выбежать из комнаты, хватая ртом воздух. С тобой я не считаю, что жизнь — пустая трата времени, а получить от нее можно лишь холодный пот, темные мгновения в крошечных комнатах по всему миру с другими отчаявшимися людьми, что прокладывают себе путь через ночные небеса опустошения. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. Можешь ли ты поверить, я не знал, что делать с твоей тихой и теплой нежностью? Можешь ли ты поверить, меня пугало, что ты бесконечно отдаешь, отдаешь, отдаешь? Только через какое-то время меня смогла привлечь твоя сила, что никогда не выставляет себя напоказ, не рисуется, а лишь подпитывает и останавливает время. Ненависть прошла в одно мгновение ока, и я понял, что должен сам о себе заботиться, поскольку теперь кому-то принадлежу. Кто-то думает обо мне сейчас. Я в этом не сомневаюсь. Я знаю, ты всегда будешь здесь. Да, я у себя в комнате где-то. На улице мороз, и я измотан. Слишком много дел. Слишком много людей, которым все время нужно отвечать. Отсюда я думаю о тебе. Мое тело ломит от боли, и я горю в лихорадке. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. Многим мужчинам хочется, чтобы женщина нянчилась с ними. Они сходятся с женщиной, и лишь деградируют до той стадии, когда можно подумать, что они не способны заботиться о себе сами вообще. Я не хочу иметь вторую маму. Я хочу женщину. Я хочу принять вызов. Я хочу учиться и греться в твоих лучах. Я хочу защищать тебя и делать все, чтобы дать тебе силы. Здесь нет никакого подтекста. Я не собираюсь вышибать себе мозги. Ты режешь меня на куски, как это делали другие. Все так и есть. Я хочу любить тебя всем, что есть во мне. Мне нужна твоя помощь, потому что я ничего об этом не знаю. Я подозрителен и готов уйти и отправиться в холодный путь на морозной заре. Я просто доверю тебе все, что есть во мне. Теперь я понимаю, что это единственная причина быть здесь. После того как я целовал тебя, я не могу вспомнить, каково было целовать какую-либо другую женщину. Рекламный продукт. Предоставлен кабельным телевидением «Уорнер». Не предназначен для продажи. В данный момент я не уверен, целовал ли я их когда-нибудь вообще.

Мне стало не хватать этого, еще когда оно не потерялось, так что я буду готов к тому моменту, когда оно действительно уйдет. Я знал, что оно собирается уходить, поскольку сделано человеческими руками. Алчность всегда видна сразу. А большинство ее не видят. Слишком стараются сделать свою. Если это могут тени трассы, то и я найду дорогу. Поскольку я хочу вырваться. Я не слышу голосов в телефоне. Они не говорят ничего, что мне нужно знать. Лучше всего люди — на пластинках и в книгах, потому что их можно выключить или поставить на полку. Я предпочитаю кристаллизованные моменты человеческих занятий искусством, а не ужасы из выпусков новостей о том, что эти идиоты делают друг с другом. Люди пытаются заговаривать со мной на улицах. Я включаю фильтр, чтобы не понимать их наверняка. Я слышу попытки воспользоваться языком, который для них — просто звуки, нанизанные бессмысленным потоком. Я говорю им: идите лечиться. Да, исцеляйтесь сами. Закройте рот и подлечитесь. Разделайтесь с этим наконец. Если вы собираетесь забить себя до смерти, прекрасно, однако почему я должен страдать от вашей коллективной тупости? Несколько недель назад я пробовал поговорить с одним. Это было как в кино сходить. Неожиданно я стал эдаким «теплокровным животным, заблудившимся в большом городе». Не поверил ни слову из наших с ним уст. Я чувствовал себя великим актером, что работает по невротическому сценарию. Система Станиславского — так глубоко вжился в роль, что сам ею стал. Полное безумие, правда? Мне нынче нравятся тени. К счастью, в городе, где в я живу, много раздолбанных улиц, на которых живут опустившиеся люди. Вот там я и гуляю. Там нет таких баров, где могут толпиться идиоты и выстраиваться в очереди, чтобы попасть внутрь. Там нет клубов, где можно носить дурацкие шмотки и красоваться прическами перед другими идиотами. Лишь слабо освещенные улицы и тротуары, все в выбоинах. И в этом мире теней я дышу в темноте, как вакцина.

Заметка семидесятых годов на сон грядущий от Хьюза, написанная в затемненном мексиканском номере-люкс. Я всегда собирался пораньше выйти на пенсию. Я был прав в том, что так и будет, но не ожидал, что так скоро. Одиночкой-то я всегда был, но менее всего думал, что мне предстоит стать отшельником. Я сижу в своей маленькой комнатке, где почти ничего нет. Жду ночи, чтобы можно было выйти наружу. Днем это для меня чересчур. Взгляды и постоянная надоедливость не дают мне держать себя в руках. Хочется наброситься на тех, кто считает меня реквизитом своих забав. Конечно, я сам в этом виноват. Если у тебя что-то получается, пусть об этом лучше никто не знает. Тебя лишь высосут, заберут все, что смогут, и оставят подыхать на полу. Даже не заметят, что сосали твою кровь. Им ведомо лишь собственное отчаяние. Если же ты стремишься к чему-то большему, придется иметь дело с осуждением, возникающим, когда неизбежно смешиваешься с толпой. Быть популярным неправильно. Что бы ты ни делал для саморекламы, приносит всяческий вред, а жаловаться ты не имеешь права. До беды тебя всякий раз доводят собственное тщеславие, эго и гордость. Умный человек знает: доверять стоит лишь цифрам и человеческим слабостям. Лучше всего полностью понимать и принимать человеческую натуру и иметь дело с людьми, зная, что они все время думают только о себе, даже в своем самом филантропическом настроении. Кроме всего прочего, акты филантропии — просто дорого замаскированные способы показать власть. Невозможно совершать благотворительные акты, если они не приносят никакой выгоды. Представления о дружбе лучше сразу исключить — убедись, что знаешь, как платить своим помощникам, чтобы им постоянно этого хотелось. Таким образом, они с большей вероятностью окажутся твоими «друзьями». Убедись, что они никогда не узнают всех фактов и не соберут все части головоломки. В твое отсутствие они способны тайно объединиться и смести тебя своими обрывками знаний. Так постоянно происходит. Так было со мной. Они даже не знают, что я знаю.

Я мог бы влюбиться в суровую пустыню, убивающую без жалости, в каньон, полный скорпионов, в тысячу слепящих арктических бурь, в столетие, запечатанное в пещере, в реку расплавленной соли, текущей мне в горло. Но ни в коем случае не в тебя. Был такой дом, где я проводил время много лет назад. Там жила женщина. Плененный ее касанием и насмешливой улыбкой, я забыл о времени. Я не хотел уезжать. Чем дольше я там оставался, тем слабее делался. Шли дни, и в конце концов в этом красивом доме паралича моя ненависть к себе выросла и вырвала меня из комы самообмана. Внезапно женщина порвала со мной, и я оказался выброшен за дверь. Прошло много лет, и воспоминания о доме и женщине в нем посещают меня всякий раз, когда на улице теплеет. Разбитые мечты о победе, заколотой провалом. О надежде, сведенной с ума пустотой. О долгом марше, что закончился глухим поражением, — свою злую шутку сыграли неточные карты и пересохшие русла. Кровь, немо высыхающая на камнях под безжалостным солнцем. Истина все время была близко и пыталась открыть мне себя, но я не внимал предупреждениям. И спустя годы она восстала из горячечного тумана, как кобра. Лица другие, убийца все тот же. Да, они все одинаковые. Я усвоил урок после множества смертей, нанесенных самому себе. Я понял истину после мятежных ночей, когда мои мысли угрожали свести меня на нет. То было откровение. И теперь их маски спадают, когда они пытаются встретиться со мной взглядами. Наши разговоры механистичны. Они видят, что не могут контролировать ситуацию, и у них нет для этого стандартной настройки. Вначале, при обнаружении тайны, проявляется гнев, затем — презрение, потому что они знают, чтобы я знал то, что знаю, что я вынужден был страдать от последствий страсти и отчаянья. Наконец, глаза холодно сужаются, безрадостная земноводная улыбка искажает лицо с миллионом лиц. Пасть испускает шипение, и истина воздвигает между нами стену.

Я заложил свои окна картоном. Оставил лишь щелочки, чтобы выглядывать на улицу. Это тонкий бумажный барьер, но он — как шоры для лошади. Чем меньше мне видно, тем лучше. Я думаю, снайперу он помешает. Солнечному свету я предпочитаю искусственное освещение. Если бы всё было по-моему, постоянно стояла бы ночь, поэтому я создал вечную ночь у себя в комнате. Ночью я — единственный живой. Все существа снаружи — лишь статисты в кино. Мое лицо по-прежнему болит после операции. В полость носа мне имплантировали слезные протоки. Чтобы создалось впечатление, будто я плачу, мне всего лишь нужно наклонить вперед голову и слегка прищуриться, и слезы сами покатятся из моих глаз одна за другой. Фальшивые слезы нужны мне для работы. Я — актер на великой сцене города. Мне нужно ладить с людьми, а поскольку ни к ним, ни к себе я ничего не испытываю, слезные железы я распорядился удалить много лет назад. Пришлось пересаживать фальшивые. Теперь я понимаю, почему многие мои знакомые сделали это через несколько лет, а самые сообразительные вообще их только перетянули. Я думал, это нечто вроде дополнительной насадки на тело, без которой я смогу запросто обойтись. Теперь я, по крайней мере, могу сходить за неравнодушного. Могу «плакать» в кино, на похоронах и в другие моменты, когда

мне выгодно проявлять чувства. Вдобавок, я брал уроки актерского мастерства. Это нелегкая работа. Когда понадобится, я могу сыграть хороший спектакль. Я действительно хорошо играю «беспокойство» и отлично изображаю «чуткость», так сказал мой инструктор. Труднее всего был «страх». Выглядеть так, словно «боишься» чего-то, долго было выше моего понимания. Инструктор стоял передо мной и корчил рожи, которые я находил очень смешными. Я спросил его, на что похоже чувство страха, и он велел мне вообразить, что меня вот-вот убьют, и «следовать этой эмоции». Мы так часто делаем. Ну, я помню, как меня убивали, но я действовал совсем не так. Когда это случилось, я был неэкспрессивен. Однажды умерев, я решил оставаться мертвым. Я не занимаю места? Я в них обитаю. Когда я наедине с собой, я ничего не чувствую, ничего не боюсь, никого не хочу. Я провожу время с женщинами, но это только для практики. Вот где имплантированные слезные железы действуют восхитительно. Я сижу за столиком в ресторане, а она рассказывает, как ее собачка сбежала, когда ей было восемь лет, и как это до сих пор влияет на нее и на ее работу, — и слезы капают у меня прямо в спагетти. Выражение у нее на лице просто бесценно — даже не нужно ездить к педагогу по драме. Рассказывая подобную историю, я воспользуюсь ее мимикой, чтобы лучше дошло. Я бросаю взгляд на парня за столиком напротив, а он незаметно показывает на свои глаза и поднимает большой палец; он знает, что у меня импланты. Бояться нечего. Оставайся мертвым, бэби.

Я буду всем плохим, а ты будешь всем хорошим. Теперь счастлива? Ты всегда можешь быть права, а я не прав. Единственное правило: тебе не дозволяется пытаться каким-то образом меня переделать. Ты не можешь сделать меня своим. Ты не можешь заставить меня стать, как ты. Нравится? Не стоит тратить слов. Мне звонит Парфенона. Спрашивает, как я поживаю, и я отвечаю, что живу лучше, чем когда-либо будет жить она. Она не сердится на оскорбление, она к такому привыкла. Начинает сызнова.

— Мне кажется, ты человек хороший, только неверно понятый. Я понимаю тебя и меня к тебе тянет. Я надеюсь, тебя это не смущает, но я не могу изменить своих чувств.

Я говорю ей, что не расслышал, и не могла бы она повторить? Она повторяет, медленно и размеренно. Ей хочется, чтобы я слышал каждое слово. Она говорит:

— Я хочу, чтобы ты открылся передо мной. Я хочу, чтобы ты дал мне шанс. Я не такая, как другие. Я вижу тебя не так, как они.

Я говорю, что занятия актерским мастерством принесли ей некоторую пользу, но ей следует глубже войти в роль, она еще не убедила меня.

— Больше чувства, тупая корова! — говорю я ей. Это ее злит.

— Неудивительно, что ты живешь один. Так ты проживешь один до конца своих дней. Я готова дать тебе все, а ты можешь только делать из меня посмешище и опускать меня. Ты просто показываешь мне, какой ты трус. Если б ты действительно был настолько крут, каким прикидываешься, ты бы не оскорблял меня так. Ты боишься настоящей любви. Я сильнее, чем ты когда-нибудь сможешь стать, и ты это знаешь.

Я зеваю.

— Возможно. Звучит неплохо, эту реплику и оставим, — говорю я.

— Я нужна тебе, сукин сын. Ублюдок! Я нужна тебе!

Я слышу, как она швыряет телефон о стену, бьется стекло. На следующий день мне позвонил приятель, который жил в ее доме. Сказал, что она, очевидно, выбросилась из окна своей комнаты и разбилась на тротуаре. Ее тело нашли на бетонных блоках, голова, хвост и когти отрезаны, радио пропало, все тело изрисовано граффити.

Небо стало дивно голубым, засияло солнце. У меня на банковском счету полно денег, и меня за одну неделю трахнули три бабы, даже не спросив, как меня зовут. Ты можешь получить то, что хочешь. Никогда не продавайся. Не ломайся. Не ослабевай. Не позволяй чужой доброте спасать себя, потому что спасения нет вовсе. Если ты спишь не один, ты спишь с врагом. Не выходи из бури. С другой стороны, только ты и должен. В тебе нет того, что проведет тебя по трудному пути. Зайди с мороза и сядь у огня. Пусть согревают тебя улыбками и сказками о силе дружбы. Притупи свою жесткость. Тебе к лицу мягкое тело и скованный разум. Велика вероятность, что в тебе нет того, что проведет тебя по мерзлой тропе. Останься дома и расслабься.

Еще одна ночь. Температура бодрящая. Морось — сауна для бедняка. В такую ночь у тебя должна быть музыка. На помощь мне приходит Джин Чандлер, который поет «Герцога Эрла». Музыка так праведно витает в воздухе. В такие минуты жизнь сносна. Люди, на мой вкус, недостаточно следят за своим носом. Все эти базары из ниоткуда. В смысле смысла — полный ноль. Их опыт не простирается за края почтовой марки. Тем не менее они рассказывают тебе, как есть и как все будет. Вот Букер Ти и «Эм-Джиз» начинают «Зеленый лук». Я помню, как Букер Джонс, Дональд «Дак» Данн и Стив Кроппер вышли на сцену и отхватили «Грэмми». От восторга я вскочил на ноги. Не потому, что они завоевали «Грэмми», а потому, что мы под одной крышей. Честь уважению. Это честь — встретиться с тем, кому должен отдавать честь, с тем, кто заставляет твое почтение застыть по стойке смирно. С тем, чья жизнь заслуживает почестей. Когда ты отдаешь им должное, тем самым ты утверждаешь себя и те вершины, к которым стремишься. Я стер себя. Мое прошлое прошло. Те, кого я знал, — смутные воспоминания. В моем уме осталось не так много лиц, имен или событий. Сейчас ночь. Лето. Я не помню ночей своей юности. Я смотрю на молодых людей на улицах и удивляюсь: неужели я когда-то был таким же. Интересно, о чем они думают и были у меня когда-нибудь такие мысли или нет. Теперь, когда они уже ушли, я бреду по этой улице, и тишина позволяет и другим моим чувствам пуститься в исследования. Мотыльки остервенело атакуют уличные фонари. Хор насекомых звучит симфонией и, похоже, висит в ночной сырости. Запах цветов и деревьев наполняет темноту богатой и сильной жизнью. Такой сильной, что можно повернуться к ней спиной и принять ее как должное. Об этом не нужно помнить, потому что это постоянно. Почему-то истиннее фактов. У меня сохранилось одно из немногих воспоминаний — о памяти, сохранившей все до единого мгновенья моей жизни в тисках. То была память, в плену которой оставалась каждая мысль, каждое чувство, перспектива и восприятие. Я смутно помню, что всегда был рассержен, мрачен или в чем-нибудь нуждался. Я не помню мгновения или событий, приведших меня к систематическому стиранию памяти и связей с людьми. Теперь времена года проходят сквозь меня, как сквозняк сквозь тонкие шторы. Когда меня с кем-то знакомят, я не запоминаю имен. Я даже не помню собственного имени, да и было ли оно у меня? Я уверен, что было, но как и любой другой факт на этой планете, оно просто ничего не значит.

Мой флаг — цвета ночного потолка. На моем флаге звезды. Они все вышибли себе мозги. Дребезги их сияния разбросаны по изношенной тряпке.

В моей отгороженной от мира комнате я рад, что ты есть, ветеран. Мне радостно знать, что ты в какой-то комнате неслышно истекаешь кровью. Хорошо знать, что ты знаешь, что никто тебя не поймет. Никто не узнает о твоей бессловесной панике и медленном отчаянии, подбирающемся пустыми шагами. Ты один, но ты не один. Ты стиснут людьми, живыми, но не жившими. Когда они тянутся к тебе, их благонамеренные руки оказываются лишь ампутированными обрубками. Их участие изуродовано виной и ограничено пределами их крошечных жизней. Тебя бросили на волю волн в море человечества и невидимо потопили. Ты не один. Мой кулак ударил в стену точно так же, как твой вчера ночью. Мой телефон не звонил так же, как и твой. Шрамы моего знания и сожаления прорастают на моем теле, как и на твоем. Я знаю, что ты там, в моей ночи так же, как я — в твоей. Неважно, видел ты войну или нет. Есть много способов увидеть слишком много. Опыт возвращается к тебе, чтобы заманить тебя в свою клаустрофобную, безбрежную бездну. Те, кто хочет стать ближе, лишь угрожают тебе. Тебе они нравятся, и ты не хочешь, чтобы они заметили ужасающую ясность, с которой ты воспринимаешь все. Так ты видишь конец истории в ее начале и принимаешь его, пока боль не становится такой всепоглощающей, что ты можешь только сидеть в одиночестве и ждать, когда она пройдет. Если живешь, как воин, ты ведь не думаешь, что так же умереть — настолько долго и тянется с такой мучительной и позорной покорностью. Минуты жизни унижают. Дни насмехаются, а голоса разъяряют тебя. Сноси все молча и иди дальше. Не останавливайся на тропе. Не выходи на поляны и не сдавайся, поскольку туземцы нелепы в своем дружелюбии. Они убьют тебя, и ты обесценишься. По грани можно пройти лишь в одиночку, и ты это знаешь.

Она улыбнулась мне и сказала, что все будет хорошо. После этого затянула зажимы, держащие мою голову. Первый удар молотка пришелся мне над глаз, и я потерял сознание или умер. Когда я снова смог открыть глаза, я увидел, что все мои внутренние органы прибиты к стене. Я все еще был привязан к полу, но зажимов на голове больше не было. Вот так вот меня и оставили. Живым, но выпотрошенным и уродливым. Я освободился от пут и собрал себя заново. Меня это не огорчило. Может, в следующий раз не выпотрошат. Я стараюсь. Если б я верил в высшую власть, я бы так и сказал. Я бы сказал что-то вроде: «Господи, я стараюсь быть хорошим и любить людей. Я знаю, каждый старается как может. Я постараюсь делать лучше». Вместо этого я убеждаю себя быть хорошим человеком. Я над этим работаю. Я недостаточно силен, чтобы не сдаваться. По большей части, мне не удается. Но есть моменты, когда я торжествую. Я стоял перед женщиной с халитозом, а она твердила мне одно и то же три раза. Я не удрал. Я не сказал: «У тебя изо рта жутко воняет». Я стоял перед ней, как набитое чучело, и все проглатывал. Я не напал на человека, который сегодня гнался за мной на велосипеде, пытаясь меня сфотографировать. Опустив голову, я шел на работу. Я был вежлив с пьяным солдатом, который тащился за мной два квартала, через каждые пять шагов пожимая мне руку и талдыча одно и то же. Я не сказал: «Ты не мог бы перестать талдычить одно и то же и дышать мне в лицо перегаром? Может, ты отпустишь мою руку?» Но он тоже ведь старается как может, правда? Совсем как я. Это нужно учитывать. Бывают моменты, когда я недостаточно силен. Кто-то улыбается мне, и лицо мое застывает, бледнеет, и я опускаю глаза. Кто-то окликает меня на улице, и я слышу их совершенно отчетливо, но делаю вид, что не слышу, и продолжаю идти туда, куда шел. Я устаю останавливаться, если куда-то иду. Я устаю от разговоров, когда хочу молчать. Я устаю отвечать на бесконечные вопросы и сносить мелкие оскорбления, от которых мне некуда спрятаться. Я стараюсь быть хорошим в надежде, что мне, быть может, выделят кусочек пространства, где я мог бы существовать вне этой комнаты. Местечко размером с какое-нибудь насекомое, где я смогу быть, а они не смогут вторгнуться и все забрать. Я хочу этого, потому что мне просто не хватает того, что поможет все это переносить день за днем. Любить людей — самое трудное, что я когда-либо пытался делать. У меня не получается. Наверное, я слишком часто поскальзывался.

——————

Из книги «Железо»

Перевод с английского О. Титовой под редакцией М. Немцова.

Эксмо, 2003. (серия “Конец Света”)

Google Buzz Vkontakte Facebook Twitter Мой мир Livejournal Google Bookmarks Digg I.ua Закладки Yandex