Бочкарев М. Москва Поднебесная


 

Михаил Бочкарёв

Москва Поднебесная


 

Пролог

На крыше двенадцатиэтажного дома сидел угрюмый гражданин в красной кепочке и кидался монетками в проходящих внизу людей. Рядом с ним стоял двухкамерный холодильник «Samsung», который недовольно гудел и медленно покачивался из стороны в сторону при каждом метком попадании хозяина в макушку очередного прохожего. Холодильнику совсем не нравилась эта затея.

– Скоро дождь будет, – задумчиво посмотрев в небо, произнёс угрюмый гражданин.

– Угу, – прогудел в ответ холодильник и затрясся так, что в нём с полки упала бутылка кетчупа, пролив жирное красное пятно.

– Ладно, пойдём домой, – устало сказал гражданин, поднимаясь и отряхивая налипший на джинсы гудрон. – Пиво-то осталось? – спросил он, открывая холодильник. Взяв бутылочку светлого янтарного напитка, он направился к выходу, и холодильник медленно поплёлся за ним.

Дома угрюмый гражданин завалился спать, а холодильник встал на кухне на своём месте и, включившись в розетку, блаженно заурчал. Он стоял и чувствовал, как внутри него нежно растекается кетчуп, как еле заметно подрагивает в хрустальной розетке клубничное желе, как застывает в морозилке мясо, покрываясь белым хрустящим инеем, и эти чувства доставляли ему неописуемое блаженство. Он задремал и не заметил, как в окно впорхнул белоснежный ангел, спасаясь от начинающегося дождя.

На кухонном столе лежал плеер. Ангел подлетел ближе, замер, не касаясь пола, надел наушники, и плеер включился сам собой. Дитя неба присел на табурет и, закрыв глаза, погрузился в музыку, а в это время угрюмый гражданин, которого вообще-то звали Василий, проснулся и, зевая, пошёл на кухню курить.

– Люблю U2, – сказал ангел вошедшему Василию.

Василий пожал плечами, сел напротив и, щёлкнув зажигалкой, закурил.

«Работу, что ли, найти?», – подумал он и вздохнул.

– А может, что-то поинтереснее? – сказал ангел. – Давай лучше возьмём банк! (Или сказал сам Василий, но ему почудилось, будто слова произнёс крылатый гость.)

– А что это изменит? – ответил он то ли необыкновенному собеседнику, то ли себе.

– Это будет началом, – улыбнулся ангел.

– Ограбление? Я на это не пойду, – испуганно затрещал холодильник, очнувшись от дрёмы.

– А ты не бойся, мы тебя вооружим. Встанешь на входе, вот и вся работа. А потом, кто ж подумает, что холодильник может банк ограбить, это же абсурд, бред какой-то, – успокоил его ангел.

– Действительно, бред, – подтвердил Василий.

– Значит, завтра я за вами зайду, – улыбнулось белокрылое создание и выпорхнуло в окно.

Банк

Возле банка оживлённо толпились пенсионеры. Кто-то хотел получить пенсию, кто-то заплатить за квартиру, кто-то снять со счёта тысчонку-другую, дабы подкупить лекарственных средств, а кто-то просто торчал здесь из солидарности к собратьям – незащищённой социальной прослойке. Престарелые граждане обсуждали насущные проблемы. Поносили власть, молодёжь, коммунальщиков, и вообще всех тех, из-за кого жизнь их не сложилась удачно.

Первым протиснулся в толпу пенсионеров холодильник «Samsung». Его сразу заметила старушка в красном плаще. Надо сказать, что женщина ничуть не удивилась, увидев на улице дорогостоящую домашнюю технику без присмотра. За всю свою долгую, полную событий жизнь, приходилось ей видеть и куда более странные и необъяснимые вещи.

Нервно озираясь по сторонам, предприимчивая пенсионерка начала деловито прикидывать, как бы поместить его на кухне. Кухонька была маленькая, но старушка твёрдо уверилась: войдёт!

– Чей холодильник-то? – завопила она, подозрительно косясь на сограждан.

Никто не отозвался.

«Значит, мой!», – радостно решила находящаяся на гособеспечении, и уже хотела подцепить его клюкой для надёжности, как вдруг дверца холодильника открылась, и ей прямо в нос уставилось дуло автомата.

Старушка ахнула и, попятившись, выронила клюку. И когда клюка коснулась земли и задребезжала, привлекая удивлённые взгляды толпы, гулкий голос, доносящийся из глубины чуда охладительной техники, угрожающе произнёс:

– А ну, вали отседова! Старая потаскуха!

Через секунду возле банка не было ни старушки в красном плаще, ни остальных пенсионеров.

– Начинаем! – скомандовал ангел и влетел в помещение банка. За ним вошёл Василий с огнетушителем в руках, а холодильник остался у входа, заслонив проход.

– Спокойно, господа, это ограбление! – громко прокричал ангел, пролетая над ошеломлёнными людьми. – Пожалуйста, сложите деньги в этот мешок! Убедительнейше прошу: не пытайтесь помешать нам. У вас всё равно не получится!..

Одна дамочка вздумала было закричать от испуга, но Василий незамедлительно окатил её противопожарной пеной, отчего она сразу закрыла рот наманикюренными пальчиками и тихо проскулила:

– Мама…

Охранник, пузатый мужчина лет сорока, увидев небесное создание, решившееся на грабёж, отрыл изумлённо рот и медленно полез за табельным ТТ, но, когда он расстегнул кобуру и намеревался выхватить оружие, дабы усмирить распоясавшихся наглецов, пистолет, словно взбесившаяся лягушка, выпрыгнул из своей кожаной колыбели и исчез за высоким металлическим стеллажом, став недоступным. Поражённый таким трюком, охранник остался сидеть на стульчике, и дальнейшие события наблюдал как зритель, впервые попавший на спектакль.

Ангел подлетел к работнику банка в белой рубашке и, сунув ему в руку полиэтиленовый мешок, скомандовал:

– Живо!

С молодого перепуганного работника текли капельки пота, в которых, если присмотреться, можно было увидеть висящего справа от него ангела, слегка, будто по струнам, перебирающего крыльями насыщенный пылинками воздух.

Довольно быстро мешок наполнился деньгами, и грабители, пожелав всем удачи и долголетия, окатили сотрудников пожарной пеной и вышли на улицу.

– Я в розетку хочу! – тут же заныл холодильник.

– Будет тебе и розетка, и продуктов полное брюхо, – успокоил его Василий, – поехали скорее.

Они впрыгнули в грузовую «Газель», заранее припаркованную возле банка, и помчались в сторону аэропорта «Шереметьево-2».

Через несколько часов троица блаженствовала на тихом песчаном пляже в лучах яркого тёплого солнца. Василий, разнеженно развалившись на песке, загорал, заигрывая с местными аборигенками, холодильник стоял в тени пальмы и блаженно гудел, подключённый через удлинитель к электросети, а ангел сидел на пушистом облаке и пускал самолётики из двадцатидолларовых банкнот, которые кружились в небе и приземлялись прямёхонько на обнажённые животики загорающих красоток.

А в Москве на следующий день утренние газеты пестрели заголовками:

ВЧЕРА ХОЛОДИЛЬНИК МАРКИ «SAMSUNG», АНГЕЛ БЕЛОКРЫЛЫЙ И ОДИН НЕ УСТАНОВЛЕННЫЙ ГРАЖДАНИН В КРАСНОЙ БЕЙСБОЛКЕ И ФОРМЕ ГЕНЕРАЛ-МАЙОРА ПОЖАРНЫХ ВОЙСК, СОВЕРШИЛИ ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА В РАЙОНЕ ВВЦ.

– Бред какой-то! – произнёс проходящий мимо газетного киоска гражданин Е.Н.Нистратов. Он прошёл дальше, свернул за угол и, чуть не сбитый огромной чёрной машиной, несущейся, не взирая ни на какие правила, по проспекту, упал на тротуар. Начавшийся было внутренний диалог относительно нелепого заглавия статьи прекратился, и его место заняло паническое переживание чуть не случившейся катастрофы. Перед глазами пошли круги, и померещился вдруг Нистратову в горячем городском воздухе парящий над крышами силуэт, от которого исходило неземное сияние, а в груди тревожно кольнуло. Но видение сразу пропало. Отдышавшись и немного успокоившись, Елисей Никанорович встал с раскалённого солнцем асфальта и осторожно пошёл дальше по улице, с опаской поглядывая на проезжающие мимо автомобили.

«Вот чёрт!.. – размышлял про себя Елисей. – Позавчера какая-то сволочь пьяная с балкона в меня мелочью швырялась, вчера сломался сливной бачок, зарплату задерживают опять же, и ещё чуть насмерть не задавили! Не иначе сглаз».

Погружённый в такие размышления, Елисей Нистратов брёл по улице, пока не наткнулся на красочную, висящую над дверью с диковинной металлической ручкой, вывеску-рекламу:

КОЛДУН В ПЯТОМ ПОКОЛЕНИИ

АПОСТОЛ И ЕПИСКОП ВЫСШЕЙ МАГИИ ТРЕТЬЕГО САНА

ХРАНИТЕЛЬ ТАЛИСМАНА ЕГИПЕТСКИХ ГРОБНИЦ

снятие порчи, сглаза, гадание на картах таро,

приворот, коррекция судьбы, ясновидение.

ГАРАНТИЯ – 100%

«Вот оно!» – сразу понял Елисей Никанорович. Его словно током ударило. Отчего-то вдруг возникла в душе его уверенность, что пришёл он сюда не случайно, что здесь ему помогут, отведут от головы тёмную тучу несчастий и дадут тянущуюся в счастливое будущее нить.

Немного постояв у входа, он открыл массивную дверь и очутился в полутёмном помещении. Никакого коридора или холла с непременным ресепшном не было. Его взгляду предстал натуральный камин, в котором тускло тлели угли. На камине стояли свечи и человеческий череп, в глазницах которого дико сверкали кроваво-красные драгоценные камни. Посередине комнаты, величественно расставив дубовые львиные лапы, располагался помпезный круглый стол, а над столом в центре висел без всякой опоры огромный стеклянный шар, внутри которого плясали дьявольский танец разноцветные молнии. Шар медленно вращался.

Елисею на долю секунды показалось, что он космонавт, наблюдающий в иллюминатор далёкую чужую планету. По правую руку Нистратов увидел огромный портрет болезненно худого старца, одетого во что-то, напоминающее рясу священника, увешанную драгоценными камнями и вышитую золотом. Лицо старца избороздили, будто пустынные барханы, глубокие морщины, а возраста он был такого, что вполне мог являться сверстником Ивана Грозного.

Случайному посетителю стало не по себе, и он попятился к двери, но тут над ним раздался голос, принадлежащий не человеку, а скорее существу из преисподней:

– Не двигайся!!!..

Елисея Никаноровича бросило в жар. Ноги ослабли, и он рухнул на пол.

«Боже, спаси и сохрани, спаси и сохрани!», – завопили мысли Елисея.

– Назови имя!!! – прогремел голос.

– Е…е… ли… лисей, – судорожно прошептал он.

– Вижу, сглаз на тебе есть!

– Есть! Так точно, есть… Виноват!

Елисею сразу захотелось заплакать, или, лучше, зарыдать, но невероятным усилием воли он погасил порыв, и сдавленно, будто его пытались задушить, спросил:

– Скажите… – «ради Бога» хотел вымолвить он, но успел передумать и спросил проще: – скажите… кто вы?

В комнате воцарилось молчание, такое, что Нистратову показалось, будто он мгновенно оглох. Елисей хотел проверить жуткую догадку: то ли закашлять, то ли крикнуть, дабы убедиться, что слуховой аппарат в порядке, но в этот самый миг услышал за спиной:

– Я тебе помогу!

От неожиданности Елисей вздрогнул и так резко повернул голову, что какой-то хрящик неприятно хрустнул в затылке.

Его взгляду предстал старик ужасного вида: худая, облачённая в чёрное жердь, которую венчал абсолютно лысый череп, поражённый морщинами, как засушенный гриб. Старик улыбался, но от его улыбки у Елисея по коже пошёл озноб и мгновенно возобновился нервный тик правого века, вылеченный недавно с большим трудом.

– Я тебе помогу, – повторил старик, и Елисей заметил в его руке остро наточенный металлический штырь, зловеще отливающий кровавым светом.

– Прошу Вас, не надо… у меня двое детей… дома, голодные…

Тут старик достал ещё один странный предмет – чёрный и плоский.

– Назови имя! – нахмурился он.

– Елисей, – обречённо отозвался до смерти напуганный незадачливый посетитель.

– Фамилия?

«Зачем ему?», – подумал Елисей.

– Елисей Нистратов.

Старик улыбнулся, будто соглашался сам с собой, открыл чёрный блокнот, который напуганный гость принял за сатанинскую библию, и стал что-то писать серебристой шариковой ручкой, показавшейся бедняге Елисею орудием убийства.

– Пятьдесят рубликов с вас, – заявил старик и захлопнул блокнот, – присаживайтесь, а то на полу неудобно.

Елисея словно ледяной водой из ведра окатили. Осознав всю глупость своего страха, он, вытаращив глаза на старика, попытался подняться и, не сумев, скосился в сторону черепа на камине.

– А как же это?..

– Что? – старик, в свою очередь, также посмотрел на камин. – Ах, это… ну, это так, для антуража. – Он заговорщицки подмигнул. – Не сомневайтесь: настоящий! Строителя одного плитой придавило на работе, тело всмятку, а голова хоть бы что. Целёхонька! Родных у него никого. Так мне прораб его и продал… По дешёвке.

– Да? – удивился Елисей.

– Иван Матвеев, – утвердительно закивал старик, – тридцать девять лет от роду. Такая вот судьба. Да вы его, верно, знаете. Он живописью занимался тайно, по ночам. Мечтал в галерее выставляться. Но вот незадача: не пришлось…

Елисей в ответ вытаращил глаза.

«Откуда я его могу знать?» – растерянно подумал он.

Удивительно, но сейчас голос старика не казался таким страшным и неестественным, да и сам он выглядел вполне нормально, старик как старик: лысый и в морщинах.

«Ну и осёл же я», – начал самобичевание Елисей, – расскажи кому – засмеют. Хотя… Странный старик, рано я успокоился».

Елисей Никанорович встал с пола и огляделся в поисках места, где можно бы сесть поудобнее. В углу комнаты стоял стул с высокой спинкой, и он направился туда.

– А вам ведь тоже тридцать девять?

– Что, простите?

– Ну, как и строителю, – старик кивнул на череп.

Елисей посмотрел на камин и подумал:

«А ведь тридцать девять, действительно! Откуда он знает? Или спрашивал уже?» – Нистратов наморщил лоб, что, собственно, делал всегда, когда что-нибудь вспоминал.

– Да вы садитесь, садитесь, – продолжал старик.

Елисей сел.

– Значит, сглазили вас. Так?

– Я не уверен, и потом…

– Ну как же, не иначе как сглаз: ангелы на облаках… Хотя нет, ангелы – это не у вас. Или у вас? – хитро прищурился хозяин салона.

«Он что, мысли мои читает?». – Елисей посмотрел на старика с вызовом.

Тот в ответ улыбнулся загадочно, и вкрадчиво продолжил:

– Ну, так вот, я тебе помогу, и возьму за это всего пятьдесят рублей, хоть и стоит такая помощь куда больше… – он снова хитро повёл глазами. – Но и ты мне, Елисей Никанорович, окажешь одну услугу. Совсем простое дело, ну да об этом потом…

Он подошёл к Елисею и положил руки ему на виски. Вопреки подозрениям, руки оказались мягкими и тёплыми и совсем не производили впечатления, что принадлежат сухому старикашке. Скорее обладать ими мог молодой, полный сил и здоровья юноша.

«И отчество я ему не говорил…» – начал припоминать Елисей, но тут его неумолимо стало затягивать в сон, как будто он маленькое дитя, укачиваемое мамкой в тёплой и уютной люльке. На мгновение лишь приоткрыв глаза, Елисею удалось заметить, что-то странное позади мага, и он даже понял, что это, и догадка его чуть не повергла в шок, но тут глаза его, словно налитые свинцом, закрылись, и он мгновенно уснул, забыв обо всём на свете. Он слышал лишь баюкающее бормотание зачаровывающего сознание голоса, и чувствовал небывалое спокойствие и негу, шелест волн и глубину ночного неба, когда звёзды миллиардами сияющих искр плавно текут куда-то вдаль, в бездну горизонта…

Сумка

Проснулся Елисей дома, в собственной кровати. Он встал и, как обычно, как и бывает каждое утро, отправился в ванну чистить зубы и принимать душ. Чувствовал он себя просто замечательно, или, лучше сказать превосходно, что для него было крайне неестественно.

Пока Елисей шёл в ванну, его память потихонечку пробуждалась и в момент, когда он взглянул на себя в столь привычное, треснутое в правом нижнем углу зеркало над раковиной, картина его пребывания в салоне мага предстала перед ним в полном объёме. Правда, в первые секунды Елисей наивно полагал, что это остатки ночного сновидения, но сон и реальность, как известно, вещи всё-таки разные и за свои тридцать девять лет Елисей ни разу их не путал. По крайней мере, ему казалось, что не путал.

«Но как же я попал домой? – задал он себе вопрос. – Уж что-что, но это бы я запомнил…»

Но, к сожалению, именно этого он никак вспомнить не мог. Зато Елисей отчётливо помнил просьбу старика: сегодня в 17:35, у входа в кинотеатр «Нева», он должен встретиться с девушкой Настей, блондинкой, лет двадцати, и получить от неё тёмно-синюю сумку, которую в четверг нужно передать человеку с пятнистой собакой на автовокзале в районе трёх часов дня.

Эта информация во всех деталях и подробностях отпечаталась в памяти так же чётко, как у приговорённого преступника дата его казни.

Сегодня был вторник, и, значит, сумка будет больше суток находиться у Елисея. Что ни говори, а просьба странная. Да и человек, поручивший это дело, тот ещё фрукт.

Елисей принялся сравнивать старика с каким-нибудь фруктом, но, кроме сушёного инжира, ничего в голову не пришло. Самое удивительное, что у Нистратова и в мыслях не возникало простого вопроса: почему он, собственно, должен исполнять это поручение? Но в его голове сидела застрявшей занозой простая и всё объясняющая аксиома: Надо – значит, надо!

– Странное какое-то дело, – сказал своему отражению Елисей Никанорович и, побрившись, пошёл на кухню разогревать завтрак, оставленный заботливой женой. Дочери уже убежали в школу, и Елисей был дома один. На работу идти ему было не нужно, так как на днях он взял двухнедельный отпуск, а нужно было чинить сломавшийся накануне сливной бачок, чем Елисей и занялся.

Провозился он с чудом сантехнической мысли целый день, так ничего и не починив. Бачок нагло тёк, журча ручейком и раздражая без того расшатанные нервы Елисея. Он бросил невразумительные копошения внутри не подвластного ремонту устройства, помыл руки и отправился на встречу с загадочной блондинкой.

У кинотеатра, вопреки ожиданиям Елисея, народу было немного. Несколько влюблённых пар, молодой человек с цветами, и бабка с тяжёлыми авоськами пустых бутылок, хищно поджидающая добычу. Изредка к кассе подходили вечерние киноманы и, купив билет, удалялись в фойе. На часах было 36 минут шестого, а блондинки всё не было.

«Что-то в старике этом было жутко странное, – от скуки Елисей начал размышлять про себя, – одежда, что ли? А как он одет-то был?.. Не помню ничего… плащ, или ряса какая…»

И вдруг Нистратова осенила, а скорее, оглушила, как взорвавшаяся над ухом петарда, догадка. И не догадка даже, а чёткое воспоминание.

Елисея пробил холодный пот, и мурашки ужаса поползли по спине.

– Ну, точно, помню ведь… Господи боже… – со стороны Елисей напоминал умалишённого: выпученные горящие глаза, ничего и никого не замечающие перед собой, тревожные бормочущие губы, по которым барабанили трясущиеся в страхе пальцы. – Точно, точно, перед тем, как он меня усыпил… Сам же видел…

То, что вспомнил Елисей, было действительно жутко: перед тем самым моментом, как он, подчиняясь гипнозу, уснул в комнате старика, он увидел невообразимое. И теперь, холодея от страха, вспомнил, как из-под рясы мага, под мерное его бормотание, высовывался самый настоящий хвост, коричневатого цвета, с пушистой кисточкой на конце. Сейчас Елисею вспомнилось это настолько чётко, что он бы, наверное – дай ему кто-нибудь лист бумаги и карандаш – смог бы этот хвост нарисовать, хоть рисовать никогда не умел.

– Здравствуйте!

Елисей вздрогнул. Качающийся пред глазами хвост исчез, и место его заняло более приятное видение. Перед испуганным Елисеем предстала молодая хорошенькая девушка с большой спортивной сумкой в руке.

– Я Анастейд.

– Кто? – не расслышал Нистратов.

– Настя. А вы, наверное, Елисей Никанорович? Мне полковник именно так вас и описал.

– Какой ещё полковник? – опешил Елисей.

– Полковник Фэб, разве не он вас прислал? – удивилась блондинка.

Елисей, путаясь в мыслях о кошмарном хвосте, нервно пожал плечами и ответил:

– Не знаю, меня прислал старик… Маг… – и, помедлив, добавил шёпотом, наклонившись к девушке, – с хвостом!..

Елисей отстранился, подозрительно огляделся по сторонам и вопросительно-заговорщицки посмотрел на блондинку.

– А-а, понятно, – сказала, улыбнувшись, Настя.

– Вот сумка, – она протянула ему то, за чем он сюда и пришёл, – а вот ключ, – она достала из кармана лёгкой куртки металлический треугольник с тремя округлыми отверстиями по краям и положила в ладонь Елисея.

– А ключ зачем? – удивился Елисей, разглядывая треугольник. – О ключе мне ничего не сказали…

– А вы меня не помните? – спросила вдруг блондинка, пристально посмотрев Елисею в глаза.

Что ни говори, а девушка была очень симпатичная, настолько, что даже путаница мыслей не смогла Елисею помешать заметить это. Белокурая, голубоглазая, словно сошедшая с киноэкрана. Он смутился и ответил:

– Ну, в общем-то… нет.

Девушка улыбнулась, словно только для самой себя, и посмотрела на Нистратова, как ему показалось, с некоторой завистью:

– Берите, потом всё поймёте. – Она развернулась и пошла в сторону автобусной остановки.

– Подождите, Настя, – опомнился Елисей, – а кто же такой этот старик?

Она остановилась. С минуту девушка не оборачивалась, будто демонстрировала Елисею свою точёную фигурку, и только когда Нистратов оценил её сполна, повернулась и таинственно произнесла:

– Полковник Фэб!

Затем Настя быстро добежала до остановки и запрыгнула в подошедший автобус.

Сумка была довольно тяжёлая, и поэтому, плюнув на то, что денег мало и жалко, Елисей поймал машину и, договорившись с шофёром, похожим на перекрашенного в шатена Деда Мороза, за полтинник доехал домой. Дома он спрятал сумку под кровать и отправился ужинать. Вся семья была в сборе. Жена Наталья Андреевна – заведующая детской поликлиникой, и две дочки – Маша и Алёна.

Маше недавно исполнилось тринадцать лет, она была весёлым, добрым и жизнерадостным ребёнком. Мечтательная и красивая, Маша грозила вырасти в настоящую головную боль многих и многих особей мужского пола. А в том, что поклонников у дочери будет невероятное количество, Нистратов не сомневался. Елисей втайне очень гордился своим «произведением», приписывая основную заслугу почему-то себе, а не супруге.

Алёне было шестнадцать, она была вполне сформировавшейся девушкой, крутила непродолжительные романы с молодыми людьми и часто не ночевала дома, «оставаясь в гостях у подружки», как она говорила доверчивым родителям. Училась она неважно и в будущем мечтала стать знаменитой на весь мир певицей. Она даже выпросила у Папика (так она бесцеремонно называла Елисея) шестиструнную гитару и часами могла сидеть в своей комнате, бренча и скуля что-то под нос.

Нистратов обеих дочек любил с безмерной отеческой нежностью и строгим родителем не был, поэтому в семье всегда царили мир и покой.

Сам Елисей Никанорович детства своего не помнил. Когда ему исполнилось двенадцать лет, он попал в жуткую автомобильную катастрофу вместе с родителями. Произошло это летом на Кавказе, в горах. Маленький Елисей с семьёй отправился на экскурсию в автобусе, смотреть знаменитую пещеру, в которой якобы сразу после войны обнаружили останки летающей тарелки и труп пришельца. К несчастью, в пещере маленький Елисей так и не побывал. На одном из крутых поворотов серпантина автобус столкнулся с древним, взявшимся непонятно откуда «жигулёнком». Тот вылетел из-за поворота на полной скорости и столкнулся с автобусом лоб в лоб. В живых остался только Елисей.

Всё это ему рассказала его тётка Мария, которая и воспитала его как родная мать. Сам Елисей, пролежав в тяжелейшей коме четырнадцать месяцев, придя в себя, не помнил ничего о прошлой жизни. Его случай называли уникальным и даже писали об этом в газете «Известия» на первой полосе. Вырезку из газеты Нистратов бережно хранил на антресоли, в картонной коробке из-под обуви. Называлась статья «Родившийся в рубашке».

Наверное, факт полной амнезии и помог ему довольно спокойно пережить потерю самых дорогих на свете людей и стать полноценным гражданином. Конечно, Елисей тосковал по родителям, но как-то неопределённо, не по-настоящему. Он их совсем не помнил, словно и не было у него никогда мамы и папы. Явных отклонений, возможных вследствие столь серьёзной травмы мозга, Елисей в себе никогда не замечал, не замечали и окружающие его люди, правда, некоторые странности иногда давали себя знать, но на счёт аварии Нистратов их не относил.

– Лисик, ты слышал, – жена иногда ласково называла мужа «Лисиком», – про странное ограбление банка возле ВВЦ?

Если бы Елисей что-то и слышал, то в ходе происходящих с ним событий последних двух дней вряд ли бы вспомнил. О газетном заголовке и небесном силуэте над крышами, виденными перед посещением салона мага, он забыл совершенно.

– Да как-то так, – невнятно промямлил Лисик. – А что?

– Как это, что? – удивилась супруга. – Очевидцы утверждают, что грабителями были трое каких-то то ли фокусников, то ли экстрасенсов… В общем, один из них был в костюме холодильника, а другой выглядел как ангел…

– А третий с хвостом? – заинтересовался вдруг Елисей, уловив слово экстрасенс в реплике жены.

– Почему с хвостом? Без хвоста, третий просто в форме пожарника.

– И их поймали?

– В том-то и дело, что нет! – радостно сообщила жена.

– Мам, а почему один в костюме холодильника? – включилась в разговор младшая дочка Машенька.

– Да, почему именно холодильник, а не тостер, например? – ехидно подхватила Алёна.

– Не знаю… Если подумать, то полная ерунда получается. Это же неудобно. Как от погони-то убегать? – Наталья Андреевна встала посреди кухни, деловито уперев кулаками руки в боки. – А вот в газете одной написали, что холодильник и ангел были настоящими!

– Как это? – удивился Елисей.

– Да так! Ангел-то ведь летал.

– Ну, это бред! – уверенно заявил Елисей и почему-то вспомнил пронзительные глаза старика-мага. – Холодильник тоже живой был?

– Вот бы нам такой холодильник! – мечтательно промурлыкала Машенька, облизывая йогурт с ложки.

Елисей, подозрительно посмотрел на дочь и, ничего не сказав, отправился в ванную.

Спал он в эту ночь крепко, а под утро ему приснился жуткий сон. Привиделось Елисею, будто у него в доме ожила вся бытовая техника: чайники и часы, телевизоры и пылесосы. Да и сам дом стал вдруг живым. Он постоянно перемещался по городу, и внутри него всё перемещалось в хаотической последовательности. Электроприборы давали Елисею немыслимые указания, заставляли его делать всю работу, которую, между прочим, сами должны были исполнять, и при помощи телепатической мысли внушали ему, что он ничтожество и побочный продукт эволюции. Но, в конце концов, Елисей ухитрился спрятаться от обезумевшей техники в ванной, где обнаружил, что у него ни с того ни с сего вырос хвост. Длинный, коричневый, с шерстяной кисточкой на конце. Совсем такой же, как у таинственного полковника-мага.

Проснувшись, он долго лежал навзничь на кровати, глядя в потолок, вспоминая почему-то школьные годы.

На счёт странностей Елисея можно было отнести его сны и происходящие в сновидениях события. Часто, например, ему снились люди, а чаще и не люди вовсе, а так – персонажи, с которыми в реальной жизни он никогда не встречался, но снились они ему с подозрительным постоянством. Всех он знал по именам, помнил каждую черту и особенность характера, будто во сне Елисей жил другой, параллельной жизнью, только вот законов «мира снов» он категорически не понимал, и от этого тайно страдал, считая себя немного не от мира сего. Даже объяснить смысл своего хотя бы одного самого безобидного сновидения Елисей внятно не мог.

Иногда, сидя в компании за кружкой-другой пивка, он с интересом выслушивал пересказы сновидений друзей, где события хоть и были чудными, но имели в основе вполне понятные человеческие эмоции и переживания. Одному снилось, что жена изменяет с соседом, другому, что чемодан, набитый деньгами, нашёл, третьему – будто в море пенном с дельфинами плавает.

А что мог рассказать Елисей? Как он с ИниПи Форгезо, получеловеком-полурадиоволной, облетает статический звукоряд гармонии мира? Или о том, как в помещении, чем-то сходным с увеличенной до исполинских размеров амёбы, он, Елисей, самого себя осознавая то ли разумным скальпелем, то ли разрядом тока, получает неописуемое удовольствие от созерцания блёклого частотно-пульсирующего мерцания какой-то подвижной структуры, являющейся к тому же им самим в данный момент?

Да и каким языком это нужно рассказывать? Какие-то слова он «вытащил» из снов, что-то обозвал сам так, как, ему казалось, это можно назвать. Но чаще всего ему снилось, как он общается со странными персонажами не то что на каком-то языке, а вообще таким образом, что и объяснить никак невозможно. Сам же он понимал, о чём ведут речь персонажи сновидений, на каком-то чувственном, необъяснимом уровне. А уж про ИниПи Форгезо Елисей вообще стеснялся рассказать даже жене, потому что порой во сне виделось ему, будто он с этой научно необъяснимой личностью сливается в одно целостное существо неопределённого пола и совершает не пойми что, и неизвестно зачем.

Правда, бывали и другие сны у Нистратова. В этих снах он летал. Летал, словно птица, неподвластный законам притяжения, свободный и дерзкий. И так натурально ощущались полёты, что и просыпаться не хотелось.

Поднявшись, Елисей поплёлся на кухню и, не почистив зубы, принялся пить кофе. Он решил заняться сегодня снова починкой злополучного бачка, но вдруг вспомнил, что у него под кроватью лежит таинственная тёмно-синяя сумка.

Вытащив из-под кровати переданную блондинкой Настей поклажу, Елисей размышлял так:

«А почему, собственно, я должен это хранить, передавать кому-то, и чёрт знает что делать, а сам права не имею узнать, что в сумке хранится? Может, там наркотики или оружие химическое? – Елисей подошёл к окну и украдкой, из-за шторы, осмотрел улицу. – Вот я идиот. Попался на дешёвый трюк… “Вы что же, меня не помните?” – бла-бла-бла… а я и уши развесил. Загребут и упакуют на всю жизнь, вот будет-то фокус… Фокусники, блин, чародеи хреновы! Ангелы у них банки грабят, холодильники по воздуху кружат!»

Елисей не на шутку рассердился.

– Как там сказала? Потом всё поймёте? Ну-ну, уже понял! – Теперь он бормотал причитания вслух, расхаживая по квартире – Это всё одна банда! – выдал резюме Елисей, хотя кого конкретно имел в виду, и сам не смог бы объяснить.

Он снова подошёл к сумке и посмотрел на неё так, словно это был возникший вдруг ниоткуда труп неизвестного.

– Ну, во-первых, никто мне не запрещал в неё заглядывать. – Елисей автоматически загнул мизинец правой руки. – Во-вторых, я имею право знать, что хранится у меня под кроватью! – Безымянный палец загнулся вслед за мизинцем. – А в-третьих…

Но договорить он не успел. В этот самый момент в комнате зазвонил телефон. Звонок отчего-то был невыносимо назойливым и звонким, и Елисей, хоть и не желал этого, трубку всё же снял.

– Да, – раздражённо спросил он.

– Нистратов? – спросил вкрадчивый мужской голос.

– Да, – осторожно проговорил Елисей.

– Поймите меня правильно, – начал торопливо объяснять незнакомец в трубке, – я желаю вам только добра, но это может изменить вашу жизнь кардинально, и потом, вы же должны понимать, какая это ответственность.

– Подождите, вы о чём? Кто это? – Удивлённый Елисей пытался вспомнить, чей это мог быть голос. – Вы ошиблись, наверное? Я…

– Не будьте ребёнком, – оборвали его. – И вообще, бросьте прикидываться! Или вы и впрямь не помните ничего?.. – удивлённо спросил голос. – Лично я всегда был на вашей стороне, но после этих событий здесь все как на ножах! Вы же отчужденец, так что выкиньте всё из головы и забудьте…

Но тут в динамике заскрежетало, послышалась какая-то возня, и связь оборвалась.

Елисей нервно бросил трубку, постоял с минуту, обдумывая услышанное, и, ничего толком не надумав, отправился на кухню курить.

– Утренник в сумасшедшем доме, честное слово! – он закурил. – Нет, это всё определённо взаимосвязано!

Елисей снова прошёл в комнату, где лежала сумка блондинки. Вполне обыкновенная спортивная сумка, правда, без надписей и лейблов знаменитых спортивных марок. Молния сверху и боковой карман.

Для начала он решил проверить содержимое кармана. Что-то необъяснимое останавливало его залезть внутрь сумки сразу, и он начал с малого.

Там был конверт. Елисей достал его и внимательно осмотрел. Обычный почтовый конверт с маркой, на которой был изображён разноцветный воздушный шар, парящий в облаках.

Необычное заключалось в другом. На конверте имелся фабричный оттиск. Типографский шрифт гласил:

« Инструкция по вскрытию спортивной сумки тёмно-синего/тёмно-оранжевого цветадля Елисея Никаноровича Нистратова, подотчётный номер ZZx2344 июль 22, 13:38 Москва ».

Елисей машинально посмотрел на часы и побледнел: было ровно 13:38, причём минутная стрелка встала на отметку именно в тот момент, когда Елисей на неё взглянул. На дворе стоял июль, и, насколько помнил Елисей, число тоже указано верно.

Он, сухо сглотнув, судорожно вскрыл конверт и достал свёрнутый втрое листок. Нервный тик правого века снова дал себя знать. Елисей торопливо потёр глаз тыльной стороной пальца, развернул листок и прочитал:

«ИНСТРУКЦИЯ: Открой сумку».

Больше на листке ничего написано не было.

Как во сне, он отбросил немыслимую в своей глупости и в то же время убийственно загадочную инструкцию, сел на пол и расстегнул молнию.

В сумке находились два свёртка: один большой, второй поменьше.

Елисей распаковал тот, что побольше.

Сначала он даже не понял что это; потрогав осторожно рукой белую мягкую поверхность, Елисей ощутил странное тепло. Он пригляделся.

Это были два крыла, сантиметров семьдесят в длину, белоснежные, удивительно чистые, почти невесомые.

Елисей взял одно и попытался расправить. Легко и бесшумно крыло распахнулось, и Елисея обдало ветерком, и в дуновение примешался слабый зыбкий запах, ни на что не похожий и в то же время удивительно знакомый. Так бывает иногда. Раз! – и случайно пойманный где-то ветром аромат еле коснётся обоняния человека, и он вдруг вспоминает или силится вспомнить давно забытое, потерянное ощущение чего-то важного, такого настоящего, значимого, такого необъяснимо знакомого, что, кажется, ещё чуть-чуть и ты поймёшь всё. Всё, что только может понять человек. Но память не возвращает в прошлое, и прозрения не возникает, а только отзывается гулкой тоской душа. И вдруг понимает человек, как изменился мир вокруг, как изменился он сам, как одинок он и ограничен, но длится это лишь доли секунд: слабая вспышка – и через мгновение ни запаха, ни воспоминания нет, а есть ощущение невосполнимой потери.

То же произошло сейчас с Елисеем. Вспышка – воспоминание – пустота. Елисей аккуратно сложил крыло и положил перед собой. Почему-то он сразу понял, что это не крылья какой-то птицы или невиданного пернатого зверя.

«Ангел, ограбивший банк», – первая чёткая мысль, появившаяся в голове.

Чем дольше Елисей смотрел на крылья, тем больше убеждался, что видит их не в первый раз. Но где и когда приходилось созерцать это чудо, вспомнить не мог.

Он взял в руки второй свёрток. Пакет был значительно тяжелее. Что-то твёрдое на ощупь. Почему-то Елисей представил себе кирпич, завёрнутый в плотную бумагу.

Он решительно разорвал упаковку и вытащил чёрного цвета предмет прямоугольной формы. Предмет был гладкий, как стекло, и внешним видом никак не выдавал своего назначения, но на кирпич действительно очень походил.

Елисей повертел его в руках, поскрёб ногтем, посмотрелся на своё идеально ровное отражение в чёрной зеркальной грани, и увидел там лицо унылое и растерянное, как у проигравшего в лотерею неудачника.

Наскоро завернув крылья и непонятный предмет в упаковочную бумагу, Елисей сложил их обратно в сумку и задвинул её под кровать.

Он принялся ходить по квартире, да с таким видом, будто только что по радио объявили о неминуемом конце света. Странное содержимое сумки разбудило в голове апокалипсические фантазии и трусливые подозрения, что он попал в жуткую историю, густо замешанную на религиозности и мистике. Елисей вспомнил телефонный звонок, предшествовавший его любопытству, и твёрдо уверился, что это вовсе не розыгрыш и не случайное совпадение. А ещё он вспомнил хвост, высовывающийся из-за спины старика изогнувшейся полусонной коброй.

«Так ведь они знали! – вдруг с ужасом осознал Елисей. – Знали, что я вскрою сумку!»

Он побежал в комнату, увидел на полу конверт и схватил его. Зрачки тряслись, как две сливы на ветру, вот-вот готовые сорваться. Он увидел, что никакой надписи, касающейся его права открыть сумку, нет. На конверте не было вообще никакой надписи. Он был совершенно чист.

– Дела… – выдохнул Елисей сипло.

Лицо его сделалось серым, как дорожный асфальт. На негнущихся ногах добрёл он до кухни, вставил в губы сигарету и прикурил жёлтый фильтр. Вдохнув зловонного дыма, Елисей закашлялся, сплюнул в раковину и туда же швырнул испорченную сигарету. Нужно было что-то решать, и он решил никому не говорить о том, что с ним произошло, отнести сумку, куда было велено, и тем самым разрешить загадку. Из головы не выходил только загадочный хвост, так и качающийся перед глазами живым подрагивающим маятником.

Сумку надо передать в четверг, а сегодня среда, и Елисей не нашёл ничего лучше, кроме как пойти в спальню, открыть дверцу шкафа и между сиреневой наволочкой и жёлтой в цветочек простынёй отщипнуть от бюджетной заначки несколько купюр. А потом, одевшись так быстро, будто на подъёме в армии, очутиться в ближайшем баре за столиком с бутылкой водки и порубленным дольками лимоном в треснутом блюдце.

Елисей решил напиться.

Задурманить сознание, как это делает большая часть населения страны, отчаявшаяся что-либо изменить в жизни. Он налил первую и, сморщившись, выпил из пластмассового стаканчика, проглотив вдогонку попахивающей жжёным сахаром жидкости кислый жёлтый кружок.

Тут же налил следующую и уже разомкнул губы, дабы влить внутрь, как за его стол без приглашения присел незнакомец в сером пиджаке и уставился Елисею Никаноровичу прямо в рот, будто проверяя, все ли зубы у того на месте. Однако Елисей, хоть и возмутился столь наглому взгляду, всё-таки завершил начатое движение и наполнил себя второй порцией алкоголя. В этот раз закусывать он не стал, а, тревожно посмотрев на незнакомца, глухо спросил.

– Чего?

Незнакомец вскинул бровь так же легко, как штангист приподнял бы годовалого щенка, и удивлённо осведомился:

– Водку пьёте?

– Пью, – подтвердил Елисей, которому вопрос показался наглым и глупым. – Налить?

– Налейте, – согласился тот и, как по волшебству, извлёк из внутреннего кармана пиджака точно такой же пластиковый стаканчик, как у Елисея. На вид непрошеному гостю было лет тридцать пять – сорок. Голубыми пронзительными глазами, на которые спадала непослушная светлая чёлка, он, словно пытливый экспериментатор, наблюдал за Елисеем. Было в его взгляде что-то непростительно наглое, бесцеремонное.

Нистратов, глядя в упор на нахала, небрежно наполнил тому стаканчик до краёв и с грохотом поставил бутылку на стол. Незнакомец взял стаканчик, неспешно поднёс к губам и медленно выпил, по-купечески отогнув мизинец, на котором блеснул чёрным камнем красивый перстень. Нистратов, проследив, как исчез алкоголь во чреве нисколько не отреагировавшего на дрянное пойло человека, почему-то подумал, что перстень на пальце очень дорогой, и в Елисее воспылало чувство несправедливости. Наглец носит такую роскошь и осмеливается подсаживаться за чужой стол ради халявы. Впрочем, дальше Елисей подумал, что, очень может статься, следующим платить будет обладатель перстня, и напиток, возможно, будет более благородным.

– Неплохо! – заключил нежданный собутыльник и, будто прочитав мысли Елисея, добавил. – Но позвольте и мне угостить вас.

Он поднял руку, приглашая официантку, и, когда та подошла, заказал самый дорогой коньяк, что имелся в баре, и закуски к нему. Елисей от таких действий опешил, вообразив себе, что мысли его, как общедоступный журнал, может прочесть всякий, кто захочет. Он насторожился и старательно стал ни о чём не думать. Но у него не получалось. И снова в голове всплыл отчего-то омерзительный хвост мага, торчащий из-под рясы коричневым извивающимся жалом.

Тем временем официантка принесла графин с золотистым содержимым, две рюмки, сверкающие перламутром, и тарелочку с миниатюрными тарталетками, начинёнными красной икрой. Аккуратно выставив это богатство на стол, она обольстительно улыбнулась и, развернувшись, медленно поплыла сквозь сизую пелену табачного дыма к причалу бара, так, чтобы вся притягательность её женских форм, обтянутых белой блузкой и сиреневой юбочкой, впечаталась расточительным клиентам в самую глубину их натуры.

– Ну, а что вы, любезный, думаете по поводу самолёта? – поинтересовался незнакомец, разливая коньяк в матовые, будто из дыма отлитые, рюмочки.

– Самолёт? – удивился Елисей. – Какой самолёт?..

Самолёт

«Боинг-737» авиакомпании «Сибирь», совершающий рейс Москва-Адлер, летел сквозь причудливые белоснежные облака, похожие на ландшафт Гранд-каньона, и напоминал зелёную, планирующую на негнущихся крыльях, гаванскую сигару. Облака неподвижно висели над размеченной квадратиками землёй, сказочные, напоминающие то невиданных зверей, то невероятные города, то ещё что-то необъяснимое. Из-за хитросплетений висящего в небе концентрированного пара картина казалась фантастической и дико красивой.

Иващенко, второй пилот рейса 1025, в который раз удивлялся небывалому небесному пейзажу и задавался вопросом: кто мог создать столь удивительный и прекрасный мир? Он имел в виду не только небо, но и всю землю в целом: природу планеты и её обитателей, тех поразительных, странных существ, что населяли моря и океаны, чудных птиц и экзотических зверей. В бога Иващенко не верил, но какой-то частью сознания понимал, что без вмешательства сил могущественных и высших, превосходящих человеческий разум несравнимо, создать всё великолепие земное было бы невозможно. Определённо неспроста в галактической пустоте, среди миллиардов звёзд и планет, возникла столь гармоничная, красивая, густо заселённая разнообразной живностью жемчужина. А уж то, что некоторая живность не просто обитает, а ещё и мыслит, и мир под себя обустраивает, казалось Иващенко фактом, неопровержимо подтверждающим его теорию.

Теория была такова:

Когда-то давно, миллионы лет назад, некая цивилизация, спасаясь от галактической катастрофы, выбрала убежищем Землю – лишь потому, что та находилась на подходящем расстоянии от Солнца. Они-то и создали моря и реки, горы и озёра, засеяли равнины, вырастили джунгли. И фауну на планету завезли тоже они. Шли столетия, галактические переселенцы плодились и умирали, поколения сменяли друг друга… А потом случилась катастрофа, погубившая почти всех, а те, кто выжил, с течением времени начисто забыли о великих предках. Они расселились по всей земле, и возникла новая цивилизация, потерявшая большую часть знаний.

Люди, в понимании Иващенко, были детьми звёзд!

Кто, в свою очередь, создал спасшуюся бегством цивилизацию, второй пилот не знал, мало того: и не озадачивался таким вопросом. Однако в свою версию лётчик верил до глубины души.

Божественное не вписывалось в теорию Иващенко. Он не мог сопоставить библейские трактаты о сотворении мира с реальностью жизни. Библия для него походила на сказку о вечном противоборстве добра со злом. Став пилотом, Степан Иващенко лично убедился, что на небесах царства божьего нет, а есть атмосферные слои, воздушные ямы и низкая температура, абсолютно не сопоставимая с условиями, при которых мог бы произрастать восславленный Библией райский сад. Минус шестьдесят и белые перья облаков – вот и всё, чем могло похвастаться небо на высоте десяти тысяч метров.

– Искупаться-то успеем? – поинтересовался Степан у капитана, заранее зная, что ответ будет положительным.

– Успеем, – улыбнулся Константин Савельевич.

– Сейчас, говорят, море под двадцать восемь градусов.

– Да ну?

– Точно!

Константин Савельевич Пыжников, пятидесятилетний капитан, недавно успешно прошедший переподготовку в США на пилота «Боинга-737», и теперь уверенно чувствовавший себя за штурвалом недавно закупленного одного из трёх крылатых красавцев, посмотрел на второго пилота и хотел сказать, что времени у них будет навалом, до самой ночи, что накупаются они будь здоров… Как вдруг увидел позади Иващенко за стеклом бокового обзора нечто невероятное.

Он распахнул глаза, выкатив их двумя грецкими орехами из орбит, и, заикаясь, стал кивать в сторону увиденного, будто пытался дотянуться носом до собственного лба. Иващенко испуганно обернулся, и вся его теория о происхождении жизни на планете рухнула в одночасье.

Слева по борту, в сорока градусах от «Боинга», разрывая облака, нёсся странный небольшой самолёт. Сверху на блестящем крыле его стоял холодильник, возле которого, прижавшись спиной к дверце, сидел молодой парень, преспокойно попивая пиво, а рядом с самолётом, расправив белоснежные крылья, летел ангел. Температура за бортом, точно так же, как и скорость, с которой он двигался, никак не предполагали такой парадоксальной картины.

Оба пилота, начисто забыв, зачем они находятся в небе, заворожённо, как два кролика перед коброй, уставились в окно. Казалось, самолёт с холодильником на крыле и сопровождающий их житель небес не несутся на сумасшедшей высоте с бешеной скоростью, а спокойно парят среди облачных декораций, подвешенные за страховочные тросы, и их слегка обдувает вентилятор.

– Ты это видишь? – не поворачиваясь, спросил Иващенко.

– А ты? – Капитан «Боинга» похолодел, будто его со всех сторон обложили льдом.

– Вижу. Что делать будем?

– А что нам делать? – помолчав, ответил капитан. – Ничего делать не будем, летим себе дальше.

– Главное, чтоб журналюг в салоне не было! – испугался неожиданно второй пилот, наблюдая за пируэтом, проделанным ангелом.

– А что такое? Почему? – удивился Константин Савельевич, представив вдруг, как бы было замечательно так же точно летать на белоснежных крыльях, пронзая мокрые облака, и, кувыркаясь, резвиться высоко над грешной землёй.

– Да ведь такое начнётся! – запаниковал Иващенко, оттягивая крючковатым пальцем петлю галстука.

– Дурак ты совсем! – Капитан скосил глаза на коллегу, рубашка которого намокла и прилипла к спине, будто в него с силой кинули медузу. – Это ж наоборот… Чудо!.. Об этом всем рассказать нужно, людям. Это ж получается, что…

– Да вы что? Нам же не поверят! – воскликнул Степан.

– Поверят!

Тут капитан вспомнил, что в его портфеле лежит подаренный недавно супругой японский цифровой фотоаппарат. Он потянулся к металлической ручке кейса, и в тот самый момент, когда пальцы его коснулись прохладного металла, ангел, сопровождающий удивительный самолёт, в один миг приблизился вплотную к лобовому стеклу «Боинга».

Тут случилось что-то необъяснимое. Турбины резко заглохли. Самолёт вдруг остановился, без рывка и каких бы то ни было травматических последствий для людей, и завис в небе.

Навалившаяся тишина вогнала лётчиков в ступор, и оба сразу ощутили желание вытащить из ушных раковин сухие ватные комки. Ангел застыл перед ошарашенными пилотами и только что вошедшей в кабину стюардессой Светланой, которая, выронив поднос с кофе, тонко пискнула мышонком, лишилась чувств, и вслед за жестяной посудой рухнула на пол. Пилоты, будучи мужчинами, привыкшими к опасностям и испытаниям, остались в сознании, а посему увидели, как от небесного создания, словно от накалившейся лампы, во все стороны разлетелись серпантином лучи, затмив сиянием всё.

Смотреть на это стало нестерпимо: видимо, из-за несовершенства человеческого зрения, обречённого не созерцать божественных чудес при жизни. А потому глаза лётчиков рефлекторно зажмурились. Но и это не спасло от неистового света их сузившиеся до размеров микрона зрачки, и оба как по команде впечатали в переносицы конечности, спасаясь от проникающего сквозь веки яростного огня. Через секунду «Боинг-737», совершающий рейс 1025 Москва-Адлер, исчез с экрана радара.

Диспетчер Капиталистиков Ираклий, увидев погасший зелёненький маячок, вскочил с кресла и, нервно подпрыгнув, метнулся в штаб, маневрируя в воздухе хвостом-галстуком, развивающимся сзади, отчего тот стал похож на красного летающего головастика.

– Рейс!.. Рейс десять!.. – запыхавшись, выкрикнул он, влетев в дверь руководителя полётов, – …десять… двадцать пять!!!..

Руководитель, предчувствуя ужасное, оторвался от чтения статьи о конкурсе «Мисс Россия», где с блудливым удовольствием созерцал красоток в купальниках на фоне сальных физиономий авторитетных спонсоров и менее авторитетных, но таких же сальных членов жюри. Он сделал страшные глаза и впечатал их в красного, как купальник победительницы в номинации «Мисс Очарование», Капиталистикова.

– Что «рейс десять двадцать пять»? – прохрипел он.

– Исчез!!! – задыхаясь, объяснил диспетчер, дрожа влажными, дряблыми, как разварившийся пельмень, губами. – Нет его тама… – И он указал пальцем куда-то в коридор.

Руководитель полётов сию же секунду осознал, что день будет тяжёлым и мучительным, и, скорее всего, трагичным. Что не поедет он на рыбалку с друзьями, что не выпьет вдоволь водки, о чём мечтал всю неделю, что не попарится в баньке с краснощёкой любовницей Галочкой, и уж тем более не уснёт у неё на груди, огромной, как два свесившихся с неба дирижабля, вдали от супруги своей Катерины на базе отдыха «Солнечное».

Коньяк

– Вы что же, не слышали? – наигранно изумился незнакомец, вытянувшись фонарём над столиком. – Намедни самолёт исчез в небе. Об этом все газеты пишут.

– Как исчез? – растерялся Елисей, подумав: «Чего это он меня, про самолёт-то?».

– Летел, представляете, в небе, и вдруг исчез! – собеседник хлопнул в ладоши, будто лишил жизни комара.

– Разбился, может?

– Нет, что вы, – отмахнулся тип, хватая рюмку и глазами показывая Нистратову, чтобы и тот следовал его примеру.

Елисей поспешно ухватил хрустальный колпачок и, запрокинув голову, проглотил содержимое. По пищеводу горячо потекло, а на языке остался приятный тающий аромат.

«Кто он такой?», – задумался Елисей и тут же получил ответ:

– Позвольте представиться, Михаил Гелархан. – Он протянул Елисею визитку из белой бумаги, на которой золотым каллиграфическим шрифтом было написано имя.

«Грузин, что ли?», – подумал Нистратов, разглядывая бумажный квадратик. Под именем мелким шрифтом находилась надпись: «специалист по связям и урегулированию».

– Нистратов Елисей, – ответно представился он.

Гелархан приветливо улыбнулся и глазами указал на наполненные вновь рюмочки. Когда он успел налить, Елисей не заметил. Он послушно взял свою и, чокнувшись звонким колокольчиком с новым знакомым, выпил, поморщившись, теперь от удовольствия. Елисей почувствовал, как тело его, будто после тяжёлой физической работы погрузилось в горячую ванну и блаженно разомлело. В голове уже не шумело, и окружающий гомон бара превратился в лёгкий ненавязчивый мотив. Глаза Нистратова заблестели ночными цикадами, он откинулся на спинку стула и, вытянув из пачки сигарету, закурил, пустив в потолок густую туманность.

– Так вот… – продолжил Михаил Гералхан, – самолёт не разбился, не попал в руки террористов, а просто исчез с неба. – Будто в доказательство своих слов, он извлёк из кармана пиджака газету, сложенную книжечкой, и протянул Нистратову. – Читайте!

Елисей взял предложенную прессу, развернул и прочёл на первой полосе:

«Пассажиры пропавшего самолёта перед смертью видели ангела»

От этого заголовка по спине Елисея прошёл озноб, будто под рубашкой проползла гремучая змея. Он нервно забегал глазами по строчкам, на которых сложно было сфокусировать взгляд, словно они были размыты водой, и текст норовил расплыться в жидкую словесную кашицу.

«Он позвонил мне и сказал, что видит ангела, летящего возле крыла!» – гласила надпись у фотографии с заплаканной тёткой в цветастом платье. Тётка была женой одного из пассажиров пропавшего самолёта. Она прижимала поленистые руки к груди, взирая на безжалостное небо распухшими глазами на одутловатом лице. На другой фотографии усатый и в очках гражданин, похожий на нелепо загримированного под европейца китайского шпиона, утверждал, что его жена также позвонила с мобильного телефона перед самым исчезновением небесного судна и, плача, праведными слезами клялась, что видит божие создание, парящее в облаках за иллюминатором.

Внизу шла сноска на показания старушки-пенсионерки, к которой накануне катастрофы явился чёрт на кривых свиных ногах и с кочергой в когтистых уродливых лапах. И, дыша на неё пеклом ада, предрёк гибель самолёта, торнадо в Мексике и вторжение марсиан. Но напрямую к статье это не относилось, а шло как дополнительная устрашающая заметка. Старушка на фото выглядела так, будто пила водку с трёх лет и ни разу не чистила зубы. А потому Елисей в старушечьи предзнаменования не поверил.

Но в ангела, которого видели пропавшие пассажиры, Елисей уверовал сразу. Он вспомнил о крыльях, лежащих под кроватью в его квартире, о разговоре в кругу семьи про ангела, обчистившего банк, и с ужасом вдруг ощутил себя соучастником зловещего церковно-террористического заговора, целью которого являются мистические грабежи и похищения самолётов с летящими в них людьми.

– Но при чём здесь я? – чуть не заныл изрядно захмелевший Нистратов, оторвавшись от статьи. Он посмотрел в глаза собеседника, и вдруг понял, что это никакой не Михаил Гелархан, специалист по связям и урегулированию, а следователь прокуратуры, вышедший на след Елисея и подозревающий его в пособничестве ангелам, угнавшим самолёт. Но тут же поправился и решил, что думается ему всякая нелепость. Зачем ангелам самолёт? Да и людей убивать им зачем? Ведь это же помощники Господа, а, следовательно, добрые и праведные существа. Но зачем тогда ему передали крылья? И кто передал? Старик с хвостом передал, а у ангелов хвосты не произрастают!

Вся вереница мыслей пронеслась в голове Нистратова вихрем и в итоге смешалась в одну, неподвластную пониманию гипотезу.

– Да что вы! – Гелархан расплылся в добродушной улыбке. – У меня и в мыслях не было вас обвинять в чём-то. И почему, собственно, вас? – Он хитро прищурился. – Я лишь имел смелость вас развлечь. Мне тоже одиноко, думаю, подсяду к хорошему человеку, угощу коньяком…

– Да-а? – подозрительно успокоился Елисей.

– Именно так! – Новый знакомый в одно мгновенье наполнил рюмки, взял свою двумя пальчиками и, выпив, отправил в рот тарталетку с блестящей рубиновыми камешками икрой.

Елисей, глядя на аппетитное зрелище, не удержался и проделал всё в точности так же. Икра лопалась на языке, растекаясь солёными, дразнящими каждый вкусовой рецептор лужицами, и послушно стекала в пищевод аппетитнейшей струйкой. Нистратов ощутил в себе блаженство: он давно не ел икры, тем более за чужой счёт, да ещё под такой превосходный коньяк, что было втройне приятно.

«Откуда тут такой коньяк хороший?», – задумался Елисей, глядя на графин, янтарный напиток в котором неминуемо энтропировал. По правде сказать, он был уверен, что подают тут исключительно дрянную водку да паршивую закуску к ней.

– А вы откуда сами, Михаил…э-э-э? – поинтересовался хмелеющий с каждой минутой Нистратов. Мысли о самолётах и ангелах оставили его, сменившись симпатией к щедрому на угощение незнакомцу.

– Можно без отчества, – благодушно разрешил тот.

Елисей кивнул и пьяно улыбнулся.

– Я… ниоткуда конкретно, – ответил Михаил, посмотрев сквозь Нистратова, будто тот был стеклянным. – Проездом в Москве.

– По делу?

– Не без этого.

Елисей не знал, что спросить у нового знакомого, но очень хотел как-то проявить себя участием, потому как начал чувствовать благодарность за угощение, и в пьянеющей его душе разлилась любовь ко всему во вселенной.

– А что за профессия у вас? – Он припомнил текст на визитке. – Что это, «специалист по урегулированию»?

– Многопрофильная спецификация, – уклончиво ответствовал таинственный специалист, и снова Елисей увидел наполненную рюмку в своей руке. Он выпил и проглотил непременную тарталетку, как сказочный кит – корабль, набитый сверкающими бриллиантами.

– А вы кем трудитесь? – в свою очередь поинтересовался Гелархан, посмотрев такими пронзительными, как рентген, глазами, что Елисею вдруг показалось, будто ему и без того всё известно.

– Я… э-э-э… – замялся он, выискивая запропастившиеся куда-то сигареты, – вообще в отпуске сейчас, а так работаю заместителем ведущего инженера полиграфического предприятия. – Должность свою Елисей выговорил с трудом, несколько раз неприлично брызнув на стол микроскопическими капельками. Про себя он решил больше не пить, и через секунду, снова вместил в нутро очередной горячий янтарный глоток. После чего закурил сигарету, отправив сознание плавать в многократно усиленном табачным дымом море пьяного удовольствия.

– А как тут пиво у вас? Приличное? – Приезжий Михаил абсолютно трезво улыбался в тумане бара.

– Гадость, – прошипел Елисей, пригнувшись партизанским лазутчиком.

– Что ж, попробуем, – ничуть не испугавшись откровенной рецензии, ответствовал Гелархан. И через секунду на столе появились две длинные, как трубы котельной, кружки с пенными, высовывающимися из-за прозрачных бортиков шапочками. Елисей хоть и был совершенно пьян, потянулся к одной, сверкающей восхитительным жёлтым огнём, схватил её, как охотничий пёс – добычу, и жадно влил внутрь. Почти всю. Такого свежего и вкусного пива Елисей в этом баре не пил. Он торжественно икнул, поднял тяжёлые веки на собеседника и, придвинувшись поближе, интимно зажурчал в ухо таинственному специалисту.

– Хвост у него! Понимаешь? Хвост! – Он слегка отстранился, проверить, понимает ли собеседник? И, решив, что понимает, придвинулся обратно. – Сумку мне дал, гад! На, говорит! Передай! А у самого – хвост!..

Нистратов сделал ужасные глаза, как если бы увидел вылезающую из пивной кружки анаконду.

– Сумку? – заинтересовался многопрофильный Михаил, подливая разгорячённому Елисею Никаноровичу коньяк.

– Си-иню-у-у!!! – пояснил тот, потянув участливого Гелархана за лацкан пиджака. Тот ловко освободился, и вместо захваченной ткани вставил в пальцы Елисея наполненную коньяком ёмкость. Елисей посмотрел на неё, силясь понять, что это, дыхнул в сторону и махом выпил, кисло съёжившись, как снятый кирзовый сапог.

– Синюю? Как интересно… И где же она?

– Она? – удивился Нистратов, осмысливая вопрос. – Почём я знаю?.. – Он пьяно махнул и нечаянно опрокинул пивной фужер на пол. Тот, к удивлению, не разбился, а, перевернувшись в воздухе, славненько встал на деревянном полу, будто поддерживаемый бережной рукой. Остатки пива даже не успели пролиться. – На автобусе укатила… Красивая жутко! Как её… это… Антистрейд, что ли? – осоловело предположил он.

– Анастейд. Настя, – подсказал Михаил.

– Ага! – согласился Елисей. – Ещё ключ дала!..

– Ключ? – оживился подозрительно трезвый специалист. – Какой ключ?

– Тс-с-с-с… – Нистратов заговорщицки оглянулся по сторонам. – Ти-хо!!! – крикнул он.

Гелархан закивал понимающе и мимикой подтвердил конфиденциальность.

– Тре-у-го-ль-ный!!! – выдавил, как из тюбика, Елисей.

Специалист посмотрел внимательно на Елисея, будто портной, собирающийся шить костюм, приобнял по-дружески и в самое ухо ласково пропел чарующим тембром:

– А кому передать-то? Сумочку синю-у-у…???

Елисей, открыл было рот, издал звук вступительный, и вдруг отпрянул, будто обжёгся.

– А-а вам-то что? – прищурившись, насторожился он.

– Мне? Да мне всё равно. Интересуюсь просто, – растерялся специалист, потянувшись к фужеру, снова отчего-то полному, желая, вероятно, вместить пьянящий нектар в опустошённые матовые ёмкости.

Тут Елисей ясно увидел, что сам он беспросветно пьян, а собеседник его свеж и чист взглядом, будто и не пил вовсе. Лишь на щеках обозначился лёгкий румянец, как у юной особы в объятиях кавалера.

– Шпион! – ткнул пальцем в подозрительного специалиста Нистратов и, вскочив, попятился задом. Тут он наткнулся на столик, где зазвенели бутылки и рюмки, и упал.

И в этот самый момент в бар ворвалась растрёпанная супруга Елисея Наталья Андреевна. Увидев мужа, пьяного, как свидетель на свадьбе молодожёнов, и уже почти ввязавшегося в драку с такими же пьяными, которым он порушил всё, без чего жизнь не жизнь, а болото.

Она подлетела вихрем и, схватив его, как обгадившегося котёнка, за шкирку, вытащила из бара. Недавний собеседник Михаил Гелархан проводил супругов печальным взглядом, оставил на столе плату за заказ и молча покинул бар, где назревал неминуемый конфликт, спровоцированный Нистратовым, между всеми посетителями.

Телецентр

– Скучно! Сколько уже тут торчим. – Василий лениво перевернулся на живот и, протянув руку, вытащил из холодильника холодную банку газировки. Дверцу он не закрыл, и холодильник, недовольно пробурлив внутренними жидкостями, хлопнул ею так, что в Василия полетели взбудораженные дуновением песчинки.

– Я тебя сейчас отключу нахрен! – вскочил обсыпанный, отплёвываясь.

Холодильник, видя негодование молодого человека, поспешно прошуршал по песку в направлении домика. Еле протиснувшись в дверь, он встал у окна и, отражая солнечный луч, начал играть сверкающим зайчиком, направляя его на редких загорающих. В основном это были молоденькие длинноволосые мулатки и недавно прилетевшие к морю, а потому бледные по сравнению с ними москвички. Луч, посылаемый обтекаемым корпусом холодильника, отчего-то не просто скользил по стройным телам неощутимым пятном, а приятно щекотал красоткам кожу. Девушки звонко смеялись и игриво вертелись на песке, пытаясь спастись от шаловливого луча.

Тут в комнату влетел ангел, немного понаблюдал за озорником и, свернув крылья, дремотно потянулся.

– Скука, – сказало дитя небес, – надо что-то предпринять.

– Угу, – пробурчал «Samsung», поймав рыженькую в купальнике без верха, которая принялась то убегать от настырного луча то гоняться за ним.

– Пожалуй, вернёмся в Москву, там жизнь кипит.

– Угу, – подтвердил холодильник, которому северная столица была больше по душе. Здешний климат казался ему чересчур изнурительным.

– Как хотите, – согласился Василий, бесшумно войдя в комнату. Он упал на диван и мечтательно зевнул. – Только тогда надо придумать что-нибудь такое…

– Опять грабить банк? – загудел холодильник нервно.

Ангел подлетел к пузатому встревоженному чуду техники и ласково провёл бледной рукой по поверхности. Мгновенно в месте, где прошла ладонь небесного существа, нарисовались удивительной красоты узоры, а сам холодильник наполнился блаженством.

– Нет, зачем же? Придумаем что-нибудь новое. Мне многое не нравится в этом мире, и это надо менять. – Василий улыбнулся.

– Может, телевидение? – Ангел застыл под потолком, нежась в струях солнца. В комнате летала мелкая, почти невидимая пыль, это было похоже на искрящуюся звёздами вселенную: пылинки двигались, подгоняемые еле слышным ветерком, кружились вокруг друг друга, сплетаясь в причудливые рисунки, и застывали подолгу в пространстве, неподвластные притяжению земли.

– Когда возвращаемся? – Василий приподнялся на кровати и посмотрел в окно на пляж. В волнах резвились юные купальщицы, бесстыдно голые и красивые, блестящие в лучах солнца и брызгах воды.

– Снова на самолёте? – устало пробурлил «Samsung». Ему совсем не хотелось лететь.

Ангел взмахнул крыльями, засиял чистым ласковым светом, и комната, как дымом, наполнилась трепещущим эфиром, задрожала и лопнула струной.

И все трое оказались у останкинского телецентра, возле главного входа. Мимо странной компании проходили озадаченные своими проблемами люди, и не заметившие, как троица появилась из воздуха. Те будто вышли из раскрывшейся невидимой двери.

– Идёмте, – сказал ангел, сложив крылья за спиной. Они вошли в длинный холл и двинулись к проходной. Некоторые телевизионные работники изумлённо смотрели на бредущий за двумя странными субъектами холодильник. Впрочем, изумлены были далеко не все. Кто-то смотрел совершенно безразлично, привыкнув к разного рода техническим чудесам и диковинным декорациям, повсеместно используемым в телеиндустрии, которые и не такое могут изображать. А кто-то вообще не смотрел ни на что, и был озабочен лишь собой, своей дражайшей персоной, не замечая ровным счётом ничего вокруг, даже в те судьбоносные моменты, когда непосредственно к нему обращалась жизненная обстановка.

– Так. Стоп, молодые люди! Вы куда? К кому? – грозно прогнусавил хамоватого вида охранник, обласканный вниманием звёзд экрана первой величины, а потому немного страдающий от вируса звёздной болезни. В высоких военных ботинках, затянутых шнурками, он походил на бройлерного цыплёнка, готового к высадке на вражескую территорию.

Серёга, как его звали, год назад вернулся из армии и был устроен сердобольной матушкой стражем телецентра, чем гордился не меньше какого-нибудь аспиранта, удачно защитившего докторскую. А потому, поимев такую невероятную жизненную удачу, других людей считал сплошь неудачниками и откровенно презирал. Причём всех. Кроме звёзд экрана, конечно. Их он боготворил и втайне мечтал стать когда-нибудь таким же знаменитым и всеми любимым. Тем более что это было вполне осуществимо.

Однажды один подвыпивший кинорежиссёр, известный массой наиглупейших телефильмов о криминальных разборках, бушующих в России, предложил Серёге роль бандита по кличке «Чмырь» в новом проекте. Режиссёр уверял, что Серёгин типаж как нельзя лучше отражает архетип современного уголовного элемента. Что есть архетип, Серёга не знал, но слово ему понравилось. Серьёзное было слово, основательное. Охранник с нетерпением ждал начала съёмок. Днями и ночами грезил своим звёздным часом. Ожидания не проходили впустую: совсем недавно он случайно узнал у более просвещённых в плане искусства знакомых, что существует такое понятие – «актёрское мастерство», а потому решил в мастерстве этом поднатореть, дабы стать звездой настоящей. Он принялся втайне от всех учить наизусть стихи. С большим трудом, но зато намертво было вызубрено аж два. Первое «Про бычка» Агнии Барто и второе «Про зайку» её же. Стихи Серёге нравились.

«Жизненные!» – думал он про себя. Удручало одно: протрезвев, режиссёр ни в какую не узнавал будущую звезду своего фильма и, всякий раз проходя КПП, старался на охранника не смотреть.

Это обстоятельство злило стража телецентра чрезвычайно!

Серёга, загородив проход стремящимся проникнуть на охраняемый объект чужакам, повторил вопрос:

– К кому, спрашиваю?

– Мы на съёмки, – спокойно ответил Василий, улыбнувшись ласково.

– Пропуск есть?

– Нет.

– Тогда прошу в сторонку, клоуны. Не загораживайте проход! – Охранник, чувствуя ореол власти над своей не слишком мозговитой микроцефалированной головушкой, оттеснил Василия, самодовольно ухмыльнувшись.

– Позвольте? – изумился Василий. – Да вы сами клоун. – И посмотрел на охранника снизу вверх, глазами, в которых плясали смешливые огоньки, до помрачения рассудка ненавидимые Серёгой.

Охранник хотел ухватить шутника за шиворот и встряхнуть как следует, он даже вытянул верхнюю конечность, но тут увидел, что конечность его облачена не в привычную синюю форму, придающую уверенность трусоватому в обыденности характеру, а в красный рукав с ромбиками и жёлтые поролоновые перчатки.

Серёга повернулся к напарнику и вопросительно посмотрел на того, будто спрашивая: «Чё эта?» – но ответа не получил.

Напарник, вытаращив глаза, смотрел на коллегу и не узнавал его.

Зато узнавал он в образе, который неведомо как принял его друг, циркового клоуна в рыжем парике. Он, чувствуя непростительное надругательство над охранной властью, подлетел к коллеге и, желая помочь, ухватился за рыжую шевелюру, дёрнув резко.

Но, на удивление обоих стражей врат в царство телеэкранное, парик не сдёрнулся, а утянул за собой перепуганную башку Серёги, причинив боль. Тогда напарник схватил двумя короткими, толстыми, как кабачки, пальцами красный круглый нос товарища и рванул на себя. Но и нос не отлепился от физиономии, а лишь вызвал брызги слёз и пронзительный крик ничего не понимающего охранника.

– Что это со мной?!! – завопил Серёга, в приступе паники ощущая, как его дёрнули сначала за волосы, а потом ещё больнее за распухший почему-то и почему-то лиловый нос. Плача, он попытался освободиться от клоунского наряда и первым делом стал стягивать с рук поролоновые перчатки, но не смог, ощущая, что пытается снять собственную кожу. Тут с ним случилась истерика, и он, не глядя, побежал куда-то, звеня бубенчиками на манжетах.

– Так мы пройдём? – поинтересовался Василий у второго стража, стоящего с разинутым ртом посреди прохода.

Тот, имея мозговых извилин на две поболее, чем у сбежавшего коллеги, и наблюдавший всю сцену от начала и до конца, противиться не стал, а молча развернулся и, тряся толстыми короткими ляжками, побежал по кафельному полу прытким кабанчиком, юркнув в конце коридора за дверь. Троица визитёров спокойно прошла через покинутый пост, села в лифт и вознеслась в нём на пятый этаж останкинского телецентра.

Автовокзал

– Каждый кирпич в кладке сознания есть вклад величайший, трудоёмкий и веский! – провозглашал оратор, стоящий за трибуной. В зале народу была тьма. Кто-то мирно похрапывал, кто-то тайком распивал что-то, витающее в воздухе портвейным запахом, кто-то внимательно и с интересом слушал.

Елисей сидел далеко, и из-за пелены дыма, парящего над головами, с трудом различал черты лица выступающего. Тот тем временем продолжал:

– Мы! Все мы! Являемся непосредственными созидателями! Зодчими и архитекторами в своём роде, и наша задача объективно внедрять и быть непоколебимыми…

О чём шла речь, Елисей не понимал. Что это за собрание и кто эти люди, сидящие вокруг, было для него загадкой. Однако он зачем-то поднялся и, откашлявшись в кепку, что была зажата в руке, крикнул звонким голосом молодого активиста.

– А что прикажете делать с ангелами? И почему самолёты? Самолёты почему?..

Некоторые головы обернулись к Нистратову и, как показалось, посмотрели на него с укоризной. Оратор, замолчав, поискал взглядом порвавшего его речь зрителя. Нашёл и, вытянув указательный палец в его сторону, громовым голосом произнёс:

– Такие как вы! Отчужденцы! Бросившие всё на самотёк, а сами одномоментно хранящие под кроватями крылья – эрозия в дружном сообществе настоящих создателей! А самолёты не вашего ума дело!!! Это в пятое управление, пожалуйста, к главному по аэрокатастрофам!!! Ишь, нашёлся фигляр-мокрица!!!

Зал дружно зааплодировал, послышались возгласы: «Даёшь!!!», «Гнать таких в шею!!!», «Молодец Ихтианозаврыч!» – и ещё много других, смешавшихся в гремящую какофонию. Елисей пристыженно сел на место, уловив презрительные взгляды некоторых с соседних рядов, и опустил глаза. Тут он, к своему удивлению, увидел люк в полу, похожий на те, что ведут в городские коллекторные каналы.

Тем временем оратор на трибуне, воодушевившись вербальной победой над опростоволосившимся наглецом-зрителем, под одобрительные взоры президиума продолжал:

– …и пока всякий, кто продолжает выбивать себе местечко поуютнее да постатичнее, жуя, прямо скажем, борщи вместо положенного корм-пайка, будет указывать нам, что да где!!! Так и будет всё искривляться до безобразности!

– Верно!!! – слышалось из зала.

– Давай, дави их, клопов!!! – скандировали голоса.

Елисей открыл крышку люка и потихоньку начал влезать в него, будто поглощаемый творожной массой, колышущейся в люке медленно и плавно.

– … ещё при Афинаренте Семнадцатом сталкивались мы с той же, будь она не ладна, чёртовой фрустрацией!!! А теперь? При нынешнем-то стаблоцифрокране? Что же нам мешает?

– Что? – доносился гул зала до ушей Нистратова, почти полностью всосанного веществом в люке.

– … а то! – продолжал надрывно оратор. – Эти проклятые отчужденцы, чёртовы куклы! И я не побоюсь этого слова… пора, товарищи, завязывать! Завязывать пуповину эту!

Под бурные овации, поглотившие последние слова горячего оратора, голова Елисея окончательно скрылась в люке, и он вынырнул в среду, которая до дрожи в коленях показалась ему знакомой.

Он потерял своё человеческое тело, обратившись в странную пульсирующую субстанцию, похожую на новогоднюю ёлку, обтянутую паутиной сверкающих лампочек. Елисей поплыл, вибрируя, по длинному коридору-кишке, отражающему его блеск, как пластичное зеркало. Тут же был и ИниПи Форгезо – странное существо, не объяснимое научно, он что-то сообщил Елисею, и тот понял, что в главной системе произошёл сбой, его нужно закрыть, закрыть срочно или всё грозит обернуться катастрофой настолько ужасной, что от осознания глобальности её Елисей вскочил потный и встревоженный на своей кровати, с красными глазами и горлом сухим, будто наполненным растёртым до порошкообразной массы стеклом. Он проснулся.

Сон улетучивался с каждой секундой, и по мере этого в голову вонзались металлические штыри. Похмелье было тяжёлым. Сновидение опять было бредовым, как часто бывало с Нистратовым, но что его так напугало во сне, спроси кто-нибудь сейчас, он бы никак не смог объяснить. Однако хоть события сна почти мгновенно забылись, тревожное чувство осталось и свербело где-то в душе.

Елисей встал и медленно, боясь расплескать собственный мозг, как тарелку с супом, побрёл в ванную. Голова гудела толпой коммунистических сторонников возле ворот отдавшегося капиталистическому змию Кремля, а в глазах плыли мутные круги.

Вставив зубную щётку в рот, Елисей медленно задвигал ей, словно слепой, выпиливающий лобзиком контуры готических зданий. Мятная свежесть наполняла ротовую полость, и сознание Елисея будто прояснилось от приятного, щекочущего нёбо аромата, он посмотрел на себя в зеркало и вдруг вспомнил, что сегодня, именно сегодня, он должен передать сумку с божественными пернатыми принадлежностями человеку на автовокзале. Встреча была назначена на три часа. Он выскочил из ванной с белым пенным ободком вокруг губ, совершенно ничем не отличаясь от эпилептика, кинулся в комнату, где на стене висели часы.

Было без двадцати три.

«Сколько же я спал?», – подумал истерически Елисей. Он побежал обратно в ванную, ополоснул рот, умылся, попил из-под крана, очутился в коридоре, оделся, выскочил из квартиры, добежал до лифта, взвизгнул, опомнившись, ворвался ураганом обратно в дом, вытащил сумку из-под кровати и кубарем скатился с лестницы на улицу. Поймав такси, Елисей выкрикнул:

– Автовокзал!

И, не дождавшись согласия владельца авто, влез в машину. Магическое слово – «Автовокзал», Нистратов выкрикнул так, что водитель побоялся поднять цену вдвое, что делал всегда. Елисей во время поездки дышал вчерашним перегаром, полностью поглотившим мятный аромат зубной пасты, дёргался, как маньяк на электрическом стуле, и подгонял медлительного бомбилу. В момент шофёр довёз Нистратова до указанного места, получил символическую плату за непосильный труд и, выдохнув облегчённо, торопливо уехал.

Когда Елисей захлопывал дверь жёлтого «жигулёнка», часы на башне автовокзала показали ровно три. Нистратов огляделся по сторонам, как капитан корабля дальнего следования на командирском мостике, и увидел, что площадь кишит людьми, непрерывно куда-то движущимися, и только возле отдалённого фонарного столба стоит человек в длинном чёрном, совсем не летнем плаще, а рядом с ним послушно сидит огромная пятнистая, как корова, собака.

Елисей понял, что это именно тот, кто ему и нужен. Он собрался с духом и пошёл к человеку, огибая снующих туда-сюда с сумками и тележками граждан, так и норовящих сбить его с ног. Нистратов мечтал поскорее избавиться от сумки и вычеркнуть из своей жизни историю с крыльями и ангелами. Похмельная голова жутко болела, в горле было сухо, как может быть сухо только в пустыне в самый знойный день. Щурясь на солнце, Нистратов дошёл наконец до столба и предстал перед загадочным неизвестным.

– Здравствуйте, Елисей Никанорович. – Встречающий его молодой человек, на вид лет тридцати, оценивающе посмотрел на Нистратова так, будто был когда-то его одноклассником и спустя много лет встретил случайно. Лицо его было бледным, с чертами слишком уж правильными. Он был довольно красив, но не как смазливые юноши неопределённой ориентации, коих слишком много вертится в телевизионных музыкальных передачах, а иначе. Трагически-отрешённо он был красив и казался невероятно одиноким и печальным. Прозрачные голубые глаза с пушистыми ресницами излучали тепло и грусть. А ещё Елисей почувствовал, как от молодого человека пахнуло чем-то свежим.

«Жасмин!» – догадался Нистратов, сам себе удивляясь, что узнаёт запах. Аромат был столь натуральным, что создавалось ощущение, точно это и не одеколон вовсе, а натуральный запах цветов, впитавшийся в саму кожу. А может, так показалось с похмелья?

– Добрый день, – отозвался Нистратов, невольно пытаясь рассмотреть, нет ли и у этого под плащом хвоста.

– Меня зовут Эль Хай, – представился молодой человек, – а это Берг.

Голос Эль Хая, необыкновенно приятный, такой, словно бархатом провели по щеке, и в тоже время мужественный, мог расположить к себе любого. Девушку так вообще свести запросто с ума. А вот пёс…

Елисей посмотрел на Берга. Тот сидел, распахнув огромную пасть, из которой красным флагом свешивался мокрый язык. Породы Берг был непонятной: то ли дог, то ли помесь добермана с догом, то ли отпрыск далматиницы, согрешившей с волкодавом. Здоровый, как чёрт! Казалось, взрослый пони с собачьей мордой сидел сейчас перед Нистратовым и смотрел на него невероятными чёрными глазами, как у инопланетных пришельцев в голливудском кино.

– Очень приятно. – Елисей подумал, что от такой собачки, пожалуй, не убежит ни один злоумышленник. А ещё увидел, что пёс сидит рядом с хозяином без ошейника, а следовательно, если ему вдруг взбредёт в голову попробовать Елисея на вкус, ничто его от такого желания не сдержит. Нистратов от мысли этой побледнел и внутренне задрожал. Хотя дрожь могла быть спровоцирована и похмельем, усугубляемая ещё и летней жарой.

– Ну что ж, давайте сразу к делу, – тихо проговорил Эль Хай.

– Да, да, конечно! Вот… – Елисей протянул сумку.

Эль Хай как будто удивился. Пёс наклонил морду к сумке, понюхал и, приподняв глаза, посмотрел на Елисея тоскливо. Будто сопереживал тяжёлому состоянию, которое пришло к Нистратову после того, как он напился.

– Да нет, сумка останется у вас, Елисей Никанорович. Я лишь дам вам следующие инструкции. – Молодой человек улыбнулся.

– Как? – испуганно-удивлённо воскликнул Нистратов и отпрянул. – Почему у меня? Какие такие инструкции?

– Вы знаете подмосковный город Зеленоград? – будто и не расслышав Елисея, продолжил Эль Хай. – Это сорок первый километр ленинградского шоссе…

– Я… – начал было Елисей.

– Так вот, поедете от «Речного вокзала», выйдете на повороте у поста ГИБДД и увидите курган с каменой стелой на вершине.

– Мне сказали… – заикнулся Елисей.

– Поднимитесь к стеле, найдёте отверстие небольшое, похожее на щель. Воспользуетесь ключом. Ключ у вас? – не слушая Нистратова, продолжал Эль Хай.

– Э-э-э… ключ? – Елисей перестал нормально соображать.

– Так вот. Там…

– Подождите! – нервно вскрикнул обладатель сумки с крыльями и тут же боязливо взглянул на пса (не укусит ли). – Мне сказали, что я просто передам сумку, и всё! Зачем вы меня используете! Я не хочу-у-у! – Нистратов вдруг заныл, как ребёнок, и жалобно посмотрел в глаза огромной собаки, будто моля оставить его в покое.

– А зачем вы сумку вскрывали? – ехидно спросил Эль Хай, с такой интонацией, будто видел, как тот рассматривал порножурналы и тайно блаженствовал сам с собой.

– Я… мне… там написано было… – начал, запинаясь, оправдываться Нистратов.

– Да прекратите вы, в самом деле! Вам пива надо выпить, а то плачете, как младенец! – не выдержал Эль. – Вы всё поймёте позже, – подбодрил он скисшего от такого поворота событий Елисея. – Так вот, когда вы войдёте…

И тут Елисей увидел нечто из ряда вон выходящее. Со всех сторон, из всех щелей, канализационных люков, дверей, из-под колёс машин, и даже, кажется, из чемоданов некоторых граждан, как по команде, начали появляться здоровенные серые крысы. В миг они заполнили всю площадь, подняв невероятную панику, женский визг и шум. Казалось, крысы со всей Москвы стеклись сюда шевелящейся мерзкой рекой.

Эль Хай говорил ещё что-то, но Елисей его не слышал. Крысы тем временем, сверкая маленькими злобными глазками, устремились не на какой-нибудь рейсовый автобус, едущий в Крым или подмосковный лечебный санаторий, и не напали на торгующие отвратительными на вкус чебуреками узбекские палатки, а кинулись в сторону беседующих Елисея, молодого человека в плаще и вскочившего на все четыре лапы пса Берга.

Берг, оскалив пасть, вмиг стал похож на оборотня – зловещего и огромного, глаза его загорелись адским огнём, и он зарычал. Зарычал так, что у Елисея сердце сковал лёд и оно рухнуло в пятки, разбившись на тысячи мелких осколков.

Первую сотню атакующих крыс пёс разорвал в секунду играючи, как ребёнок обёртку от конфеты. Но тварей это не остановило, и они грязной шевелящейся волной накатывали ещё и ещё. Он рвал их отчаянно. Всюду брызгала кровь, и ошмётки мерзких грызунов летали в воздухе, как рождённые пеклом ада бабочки.

Елисей, трясясь всем существом, побежал прочь от столба прямо по телам взбесившейся подвальной нечисти. Он чувствовал, как хрустят крысиные тела под подошвами, как истерически визжат раздавленные твари, но его это не останавливало, а наоборот, усиливало омерзение и страх, придавая сил. Елисей, будто на крыльях, взлетел над кишащей землёй, приземлился на багажник чьей-то машины, в салоне которой заперлись ополоумевшие люди, вытаращенными от ужаса глазами наблюдающие невообразимое действо, и запрыгал, покидая площадь, с багажника на багажник, с крыши на крышу, уносясь всё дальше от жуткой бойни.

Опомнился Елисей только дома, куда примчался, сам не зная, как. Сумка была с ним, но тяжести, пока бежал, он не чувствовал. Почувствовал только сейчас. Рука онемела, будто перетянутая жгутом, пальцы не слушались и не желали разжиматься. Он сам вырвал у себя из рук сумку и снова закинул под кровать. Дрожа в истерическом возбуждении, Нистратов побежал в ванную, отмывать окровавленную обувь.

«Крысы, – приговаривал про себя Елисей, судорожно смывая засохшие ошмётки, – появились не случайно! Это же небывалое дело! Откуда их столько? Во что я впутываюсь? А пёс этот… Берг. Он же сам дьявол! Но как он их рвал? А? Да… не иначе, оборотень!» – заключил Нистратов.

– Надо вина выпить! – сказал он, глядя на своё впалое бледное лицо, отражающееся мутным пятном в запарившемся от горячей воды зеркале. – Или водки? – он попытался уловить желания своего организма и понял, что водки тому не требуется совершенно. – Нет… Вина!..

Крыса

Купив бутылку «Арбатского» красного, Елисей вышел из магазина и встал в тени пыльных деревьев. Протолкнул какой-то палочкой, подобранной неподалёку, пробку внутрь, отчего та издала неприличный звук, и разом из горла выпил половину. После нервно закурил, всё ещё имея перед глазами картину вокзала, заполненного миллионами крыс, и сквозь это жуткое батальное полотно увидел, как к нему приближается сосед Семёныч, тоже явно злоупотребивший накануне. Хотя что скрывать: трезвым Семёныча Нистратов не видел никогда.

– Здарова, сосед! – обрадовался старик, предъявив на свет божий ряд зубов, в котором не хватало нескольких снизу и двух передних сверху.

– Привет, Семёныч!

– Винцо пьёшь? – обрадовался сосед-алкоголик ещё больше, узрев заветную бутыль. Глазки его загорелись, ручки затряслись, а на плешивой маленькой головке резво взметнулись ввысь три волоска, будто антенны, уловившие винный запах.

– Угощайся. – Елисей протянул старику бутылку, и тот, жадно ухватив её, снял с древесного сучка дежурный пластиковый стаканчик. Налив полный, он, смакуя, выпил, блаженно зажмурившись.

– Слыхал? – спросил старик, когда в животе его потеплело. – На вокзале-то что было сегодня…

Свидетель кошмара неопределённо промолчал, и сосед, решивший, что тому ничего не известно, авторитетно поведал.

– Там сегодня одна баба из Воронежа… колдунья… рассыпала зелье какое-то, и со всех окрестностей повылазили крысы. Бешеные все, глаза горят! Обожрались этой дряни и словно ошалели. Трёх человек загрызли насмерть, милиционеру одному откусили ценность главную, повалили Икарус с пассажирами и обгадили всю площадь! – Семёныч деловито замолчал, ожидая реакции на феерический анонс.

– Да? А потом? – подыграл Елисей.

– А потом на них собак напустили, секретных, спецназовских. Морды – во! – Семёныч изобразил пьяный взмах и чуть не упал. – Так они их всех пожрали в момент! Таких, говорят, собачек сейчас в Чечню отправляют, террористов ловить! Я их сам видел… Лошади! – Он закивал сам себе, и с ужасом увидел, как Елисей глотает из неосмотрительно оставленной им на земле бутылки. Старик протянул стаканчик, жалобно сглотнув. Елисей налил тому остатки.

– Собаки эти – помесь волка с овчаркой! – продолжил он, поспешно выпив содержимое одним глотком. – Им ещё колют чего-то, как курам американским, так они вырастают с лошадь! Лошади, точно! – Он как будто засомневался, уставившись в пространство блёклыми зрачками. – А может, с лошадью помесь? Хрен его разберёт…

– Так что, – перебил Елисей стариковские бредни, – крыс и правда всех уничтожили?

– Крыс? Крыс всех!.. – заверил Семёныч, выискивая что-то среди кустов. – Пожрали всех до одной! А, вот она! – старик с неожиданной прытью нырнул в кустарник и так же ловко вынырнул, имея в руках заныканную ранее чекушку водки. С мастерством фокусника одним пальцем он вскрыл бутыль и сотворил из одного стаканчика два.

– Э-э-э… – начал было Нистратов, но Семёныч уже налил в оба и протянул соседу зловонную жидкость.

– На вот, – он достал из кармана застиранных брюк солёный огурец в целлофане и вручил Елисею, как вымпел победителю олимпиады, – закуси! Фирменный посол. Мой! – похвастался он.

«Да чёрт с ним со всем!» – подумал Елисей и, беззвучно соприкоснувшись с соседской пластмассовостью, выпил, откусил мягкий тёплый огурец, попахивающий то ли нафталином, то ли ещё какой дрянью. Он быстро прожевал его, боясь, что после «фирменного посола» его стошнит. Но этого не произошло.

– Хороша! – похвалил сивуху старик, маневрируя антеннами на маленькой головке. – Ты, Елисей Никанорыч, как сам-то? Не видать тебя.

– А-а… – Нистратов махнул рукой, чувствуя, что опьянение возвращается, а с ним в душу возвращаются спокойствие и отрешённость от всех забот.

– Ну, брат, это ты зря! А дочки как, растут? Старшая твоя, смотрю, красавица вымахала, вся в мать! – Старик завистливо скосил на Елисея размытый частым потреблением сивухи мутный глаз.

– Растут… – подтвердил Елисей, получая новую порцию из чекушки, – куда им деваться. – Тут он вспомнил, что перед нападением тварей Эль Хай так и не успел досказать, что же Нистратову делать дальше. – Слышь, Семёныч, а ты в Зеленограде был когда-нибудь?

– В Зеленограде? – Старик задумался, пережёвывая блёклые полосочки губ. – Был, – вспомнил он.

– Там, говорят, курган какой-то есть?

– Курган? Не, нету! – Семёныч отрицательно закачался.

– Стела там на кургане, говорят, стоит?

– Стела? Стела есть! Стоит! – заверил он и, причмокивая, высосал из стаканчика водку. – «Три штыка» – так, вроде, называется, – прохрипел он.

– Так, так. – Елисей тоже выпил и вдруг решил завтра же поехать в Зеленоград и проверить, что это всё значит, что это за ключ и что он открывает. Но прежде он решил зайти в салон мага с хвостом и всё у него расспросить и про крыс, и про ангелов, и про собаку-оборотня, и особенно про хвост! В организме его появилась какая-то хмельная смелость, глаза загорелись, и он, выхватив у старика чекушку, разлил оставшееся по стаканам. Тут же выпил сам, не дождавшись соседа, и, смяв чужой, столь порой необходимый стаканчик, бросил его на землю перед изумлённым алкоголиком, который панически осознавал, что теряет собутыльника.

– Всё, Семёныч. Привет! – Елисей вышел из-под тени импровизированного летнего кафе и направился домой.

Дома Елисея встретила жена, которая, посмотрев на него глазами, полными отвращения, горько усмехнулась и сказала, чтоб дочерям он в таком виде не показывался. А сама подумала, что у мужа начался кризис средних лет и что от безделья он спивается.

Елисей прошёл на кухню, съел две холодные котлеты с белым хлебом, выпил стакан холодного и, похоже, скисающего молока, и на цыпочках просочился в спальню, где и уснул тревожным пьяным сном.

В этот раз приснилось ему вот что. Елисей стоял на взлётном поле аэродрома, среди громоздких самолётов, и явственно чувствовал, что находится здесь абсолютно один. Никого из техников или лётчиков на обозримом пространстве видно не было. В окнах здания аэропорта пустовали залы ожидания, замерли на полпути подвижные трапы. Даже ветер замер. Казалось, будто само время против всех законов логики встало, оборвав свой ход.

Елисей начал вертеться из стороны в сторону, силясь хоть кого-нибудь найти живого в этом сюрреалистическом мире, и тут панически осознал, что едва взгляд его касается любого воздушного судна, оно, лопаясь мыльным пузырём, исчезает в неизвестность, не оставляя от себя ничего, даже металлических брызг. Взгляд Нистратова метался от одного самолёта к другому, и всякий раз они исчезали.

Это происходило так быстро, что он не успевал как следует рассмотреть очередного алюминиевого гиганта. Но и остановиться Елисей не мог. Это было похоже на цепную реакцию. Вскоре на поле не осталось ни одного самолёта. Все испарились, будто были секундными голографическими иллюзиями. Елисей увидел, как солнечный свет вдруг потускнел, будто яркость убавили, и, подняв голову к небу, узрел жуткую картину.

Из солнечного круга на синем безоблачном фоне, как из коллекторного люка, высунулась голова крысы. Она смотрела, сверкая красными глазами, в самую душу Елисея, и хищно ухмылялась. Ему сразу стало так страшно, так безысходно пусто, что весь мир представился ему не огромной галактической бесконечностью, а замкнутой сферой с дырочкой, в которую откуда-то льётся горячий свет, всеми воспринимаемый как солнечный и величественный, хотя это на самом деле всего лишь капля, отблеск света настоящего, случайно попавший в ничтожную дырочку из мира действительного, реального. И валяется эта сфера-псевдомир где-то на свалке того, настоящего и великого, а в неё заглядывает грязная злобная крыса.

Тут крыса, на несколько секунд полностью затмив серым юрким телом льющиеся лучи так, что сразу стало вокруг непроглядно темно, прошла огромной тушей и спрыгнула куда-то. Елисей закричал истошно и побежал, не глядя ни на что, спотыкаясь и разбивая себе колени. Так он и проснулся средь ночи, вскочив с диким воплем и разбудив жену, которая, воззрившись на мужа, определила коротко:

– Алкаш!

Елисей, истекая потом и трясясь, побежал в ванную и долго мочил голову холодной водой, пока остатки ужасного сновидения не испарились из головы окончательно. Больше он заснуть не смог, а только ворочался в полудрёме до рассвета и стонал.

Эллада

– Так! Оставьте меня в покое, молодой человек!

– Но Эллада Станиславовна! – Молодой начинающий пробиваться в Москве сценарист семенил за известной телеведущей. – Ну, ради бога! Молю!..

– У меня эфир через пять минут! – пренебрежительно отмахнулась от худощавого, чуть не плачущего юного архитектора душ Эллада Станиславовна Вознесенская, телезвезда, спешащая на эфир собственного ток-шоу.

Сама она давно забыла о том, как пятнадцать лет назад приехала в столицу из Харькова и так же плача и умоляя помочь, бегала за каждым, кто бы мог поучаствовать в её судьбе. Тогда она не была известной телеведущей Элладой Вознесенской, гламурной светской львицей с ровным, точенным хирургическим скальпелем носиком и пухлыми силиконовыми губками, а была Фросей Петровной Малявкиной, глупой провинциалкой с картофельным шнобелем, маленькой грудью и огромным желанием прославиться. Фрося так бы и осталась никем и ничем, что, в общем-то, было бы справедливо, если бы удача, слава и почёт являлись заслуженной наградой судьбы за талант и дарование. Но в этом мире всё происходит, подчиняясь иному закону. Будь на земле справедливость, самое большее, на что смогла бы рассчитывать Фрося – это должность посудомойки при ресторане «Седьмое небо», расположенном в останкинской телебашне. Но Фросе повезло иначе, и иным талантом она проторила себе дорожку в счастье.

Заняв денег у всех, кого только знала, Фрося обратилась к достижениям пластической хирургии и вышла из-под наркоза почти красавицей. Правда, от прежнего лица в ней не осталось ничего, и даже родная мать не признала бы в ней своё чадо, но Фросе Малявкиной это и нужно было.

Как только с лица сошла послеоперационная опухоль, Малявкина ворвалась юным ветром в жизнь одного известного и весьма авторитетного престарелого режиссёра-драматурга, опьянив его бурей любовных услад, кропотливо заштудированных в течение долгих просмотров порноклассики. Фрося умела всё! Всё абсолютно! И старый ловелас, кастинговавший на своём веку немало актрис и даже иногда (бывало и такое) смазливеньких актёров, был неописуемо приятно удивлён таланту юной шансонетки до глубины… впрочем, не об этом речь.

Естественно, Малявкина стала его любовницей. Мастерство её оказалось единственным действенным лекарством, облегчающим страдания старика, давно терзаемого болезнью простаты. Артистка Малявкина, хоть и не читала наизусть роли и стихи великих поэтов, но языком всё равно окрепла, натруживая его, бедный, еженощно. Режиссёр-драматург блаженствовал, и протеже свою продвигал всё выше. Всё дальше и глубже. И в искусства мир, и в пульсирующий болью сфинктер.

Фрося, по настоятельному его совету, взяла себе псевдоним Эллада Станиславовна Вознесенская, что было, конечно же, разумно, ибо с её прежним именем перспектив в мире шоу-бизнеса не открывалось никаких. Снялась в нескольких картинах с лёгкой подачи своего заслуженного в прошлом любовника и так и пошла по верной, ведущей к успеху дорожке, работая своими силиконовыми припухлостями с каждым влиятельным, заслуженным и народным. В итоге Фрося добралась роли телеведущей различных ток-шоу и концертных программ и прочно там обосновалась. Её знал и любил простой народ, боготворили начинающие карьеру молодые и целеустремлённые. С телеэкранов она искромётно изливалась остроумием и метким сарказмом, предварительно заучив реплики дома, и вообще была в фаворе. Жизнь её удалась.

– Так, всем здрасти! – произнесла Эллада, войдя в студию, но перед этим жестоко хлопнула дверью с надписью «Тихо! Прямой эфир!» у молодого человека перед носом.

– Эллада Станиславовна, Эллада Станиславовна, – затараторил помощник режиссёра, бегая перед ней, как мелкая назойливая собачонка, – у нас изменения в эфире. Тут должен был быть Бабаярский, но…

– Я знаю, кто должен был быть! – нервно огрызнулась телеведущая, подставляя лицо под пушистую кисточку гримёрши.

– Но он не приехал, – торопливо продолжил помощник, высовываясь из-за гримёрши, как подглядывающий в женской бане, – и вместо него трое… вернее, двое. С холодильником!

– С чем? – Эллада раскрыла глаза так широко, как только могла. Впрочем, из-за натяжек на лице это было почти незаметно.

– Холодильник у них. Они с ним пришли.

– Кто они? Бизнесмены, что ли? Кто их поставил в эфир?

Помощник закатил глаза, объясняя, что приглашённых проангажировали на самом высоком уровне.

– Так… – задумалась телезвезда. – А о чём говорить с ними? – Она растерялась, абсолютно не чувствуя в себе сил вести передачу спонтанно.

– Вот, – затрепетал помощник, – вот вопросики.

Эллада приняла из рук вертлявого молодого человека карточки. Тут над входом зажглась красная лампочка, означающая, что эфир вот-вот начнётся. Вознесенская посмотрела на себя в зеркало, улыбнулась пластмассово и выскользнула в студию. Прожектора освещали просторный зал, где стояли диванчики для гостей, сверху горело табло, отсчитывающее время до начала передачи. Студия, как всегда, была полна людей, почитающих за счастье быть участниками столь великого действа, как ток-шоу Эллады Вознесенской «Вечера с Элладой». Лица их сверкали счастьем. Сотнями глаз они, как бандерлоги, пожирали своего кумира в сиреневом костюмчике на высоких каблуках.

Эллада окинула аудиторию привычным, полным любви ко всякому зрителю, натренированным взглядом, нежно взяла в руки микрофон, который всегда напоминал ей нечто другое, а именно то, что ей обычно так же нежно приходилось брать в ручки и подносить к лицу, сидя на корточках возле своего заслуженного, и приблизила к пухлым, блестящим помадой губам.

Тут табло отсчитало положенные секунды, и в мониторах раздался голос режиссёра, требовательный и звонкий, как разбившееся блюдце.

– Внимание! Эфир!

На табло загорелась надпись «Аплодисменты», и под музыку, ставшею гимном для многих телезрителей, Эллада, улыбаясь, вышла под свет софитов. Зрители, как дрессированные пингвины, загипнотизированно глядя на табло, хлопали руками, и Эллада, купаясь в этом плеске и получая почти сексуальное удовольствие, начала:

– Добрый день! Добрый день! Дорогие мои! – Рот её растянулся невероятно, будто она хотела вставить в него салатницу. – И снова с вами передача «Вечера с Элладой» и я, её ведущая – Эллада Вознесенская!

Зал взревел. Рукоплесканиям не было предела, казалось, сотни мамаш шлёпают нашкодивших младенцев по розовым попкам и никак не могут остановиться. Глаза аудитории горели, звучала музыка, и режиссёр в ухе Эллады через невидимый наушник давал ей последние указания. Тут табло померкло, и надпись сменилась словом «Тишина». Сразу всё оборвалось, будто в зале сидели не живые люди, а имитирующие их послушные механизмы.

– Итак, уважаемые телезрители и гости студии, мы снова вместе. За окном у нас лето, пора отпусков, и как никогда актуален вопрос, где провести свой отпуск с комфортом для души и пользой для здоровья. – Всё это она читала с экрана монитора, установленного возле камеры, в которую Эллада, игриво сверкая голубыми контактными линзами, произносила текст. – Именно об этом, дорогие мои, мы и будем сегодня говорить! А помогут нам в этом наши эксперты. Итак, встречайте…

Зал, послушный мигнувшему табло, зааплодировал. Снова раздалась музыка, и Эллада продолжила, вглядываясь в карточку, полученную от помощника:

– Гости нашей студии… – Эллада читала текст залихватски, интригующе, не особенно задумываясь над смыслом написанного, что, впрочем, не было для неё в новинку, – бездельник и мечтатель, нигде не работающий, но нисколько не жалеющий об этом, простой парень Василий!

Зал всплеснулся, и под бурные овации вышел угрюмый гражданин в красной кепочке с бутылкой пива в руках. Гражданин сел на диван.

– А также его ангел-хранитель, создание высших сфер, белокрылое дитя небес! – Под аплодисменты ангел вплыл в студию и, нежно улыбаясь, присел на диванчик слева от Василия. Его как будто окружал зыбкий светящийся ореол, но настолько неуловимый, что почти никто этого не заметил. – А также вечно следующий за ними, добрый и впечатлительный… – Эллада сделала паузу, в точности такую, какая была обозначена на карточке, – невероятный холодильник «Samsung»!

Под изумлённые аплодисменты публики в студию лениво протиснулся холодильник и прошёл, покачиваясь, к дивану, таща за собой, как хвост, шнур электросети. Он подошёл к дивану и, оттолкнувшись неведомо чем от пола, завалился на кожаную мягкую мебель.

Эллада заморгала часто-часто, как стробоскоп, глупо улыбнулась и уставилась на гостей, не зная, что делать дальше. В зале послышались перешёптывания и удивлённые смешки.

Эллада полистала карточки, но подсказок не обнаружила: все они были пустыми. Режиссёр в наушнике молчал, и Вознесенская, вдруг вспомнив, с чего обычно начинается встреча гостей, торжественно произнесла:

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, – ответил Василий. Ангел слегка поклонился, а холодильник, приоткрыв дверцу, приветственно мигнул лампочкой изнутри.

– Итак, пора отпусков, – Эллада взяла инициативу в свои руки, – а как вы, Василий, проводите отпуск? Я думаю, всем очень интересно будет это узнать. – Она повернулась к зрителям, которые непременно захлопали.

– Я люблю море, – чистосердечно признался Василий, глотнув пива и блаженно облокотившись на спинку мягкого кожаного дивана, вытянув скрещённые ноги.

– Да, море – это чудесно!.. – согласилась Эллада, вспомнив фразу из какой-то прошлой передачи. – А вы? – обратилась она к ангелу.

– Я пребываю в вечной неге и любви, – ответствовало белокрылое создание, – а потому не утруждаюсь, и отдыхать мне ни к чему. Всё, что я делаю, приносит благость мне и моему Отцу-создателю.

Эллада кивнула и, повернувшись к холодильнику, открыла было пухлый рот, но тут из чрева бытового прибора донеслось гулко:

– Мне по душе стоять в тени, у розетки, и чтоб журчало внутри.

Вознесенская скривилась в пластмассовой улыбке и, обернувшись к камерам, нашла приятную перемену на экране монитора с подсказками: тот радостно мерцал вопросом.

– А скажите, пожалуйста, – прочитала Эллада, – до каких пор бездари и проходимцы будут довольствоваться незаслуженными благами, а те, кто по-настоящему достоин признания и любви, прозябать в бесславии?

Эллада, слегка выпятив нижнюю губу, состроила глубокомысленную гримасу, и у всех, кто сидел за экранами телеприёмников, и капли сомнения не возникло, что вопрос выстрадан, пережит и прочувствован ей самой глубоко.

– До тех пор, дорогая, пока всякие Фроси Малявкины, нелепые, глупые и амбициозные дуры, будут пудрить с экранов телевизоров мозги обществу, послушно хлопающему в ладоши по сигналу сверкающего табло, – ответил Василий и утонул в новой волне бушующих аплодисментов.

Эллада Вознесенская, услышав своё почти забытое имя из уст гостя, удивилась и насторожилась, и если бы кто-то из зрителей был более внимательным, то, наверное, смог бы уловить сверкнувшую в её глазах искорку интеллекта, которая, впрочем, тут же погасла, поглощённая мерцанием монитора, озарившегося новым вопросом.

– Но что в связи с этим мы можем изменить? – прочла Эллада и улыбнулась, пытаясь осознать, куда запропастился режиссёр, и почему в программе фигурирует её тщательно скрываемое ото всех настоящее имя.

– Я полагаю, – включился в разговор задремавший было «Samsung», – мера должна быть радикальной и жёсткой.

Он встал так же неведомо, как и сел, и покатился по периметру студии, сияя в лучах софитов, как айсберг в мерцании северных звёзд. Подъехав к большому экрану, который с самого начала передачи однообразно показывал заставку ток-шоу «Вечера с Элладой», холодильник дотронулся до него, и экран на секунду померк, а затем включился, и все увидели на нём знакомый силуэт останкинской башни, что находилась напротив телецентра.

– Да, именно, – поддержал Василий, кивнув красным козырьком, – мы можем изменить на данном этапе только эту башню.

Эллада с интересом наблюдала за происходящим, рот её открылся сам собой, и микрофон, балансируя возле пухлых губ, теперь как никогда напоминал что-то непристойное.

– Приступим? – спросил ангел, вспорхнув с дивана, чем вызвал всеобщий синхронный шумный вздох. Он подлетел к экрану и, улыбаясь чисто и чудесно, завис над ним, слегка помахивая крыльями…

Латунь

Утром Елисей дождался, пока все домашние уйдут. Только тогда он встал, приготовил себе омлет и съел его через силу вприкуску с сочным, похожим на карликовую тыкву, помидором. Заварив чаю, он сел и стал слушать, как течёт сломанный сливной бачок в уборной, и попытался, перебирая события последних дней в голове, словно колоду карт, прийти к какому-либо умозаключению, способному расставить по полочкам весь абсурд, происходящий с ним непосредственно и с окружающим миром в частности. События, и Елисей это признавал как очевидность, все до одного были из ряда вон, и в голове ничего не складывалось, а только гудело и перемешивалось хаотично.

«Сначала хвост, – думал Елисей, уставившись в одну точку, – потом крылья, потом крысы! Да что же это такое? Что всё это значит?»

Думать было тяжело, и он решил развеять себя просмотром какой-нибудь телепередачи.

Телевизор не работал. Точнее, сам телеприёмник послушно включился и замерцал, но замерцал чёрно-белыми помехами, которые жутко шумели и сильно давили на мозг, отравленный сивушными маслами.

Елисей пощёлкал пультом и убедился, что ни по одному каналу ничего не показывают. Он выключил бесполезное чудо технической мысли и решился довести задуманное вчера до конца. Во-первых, нужно посетить салон мага, которого блондинка Настя назвала полковником Фэбом, и узнать, в какую историю его втянули, во-вторых… ну, а что во-вторых, станет понятно из беседы с пресловутым хвостатым стариком.

Елисей оделся, взял сумку с крыльями и решительно вышел из квартиры.

Точного адреса Нистратов не помнил, но визуально узнал бы из сотни улиц ту, на которой находился салон, с посещения коего в его жизни началась чертовщина. Он отчётливо помнил, что салон находился где-то в районе станции метро «Белорусская».

Доехав до кольцевой, Елисей по подземному переходу перешёл на радиальную зелёную ветку и вышел на улицу. Прошёл под мостом и отправился тем же маршрутом, что несколько дней назад. Он двинулся по улице Грузинский вал, шагая отважно, как победитель по поверженной территории.

Миновав газетный киоск, Елисей, как и в первый раз, наткнулся взглядом на странный заголовок газеты, продающейся в палатке. Прочитав «шапку», Елисей поморщился, но, принюхавшись к московскому воздуху, и впрямь ощутил странный тошнотворный запашок. Заголовок снова был бредовым, даже ещё более чем прошлый, про ограбление. Однако верить в столь нелепую публикацию Нистратов не осмелился.

Решив, что газетчики вконец сдурели и пишут чёрт знает что, он повернул за угол и, всматриваясь сосредоточенными щёлочками глаз в висящие повсюду вывески и рекламы, начал читать каждую. У одного из домов внимание его было вознаграждено, но не сполна. То есть он безошибочно узнал дверь с массивной ручкой, ведущую в тёмную комнату с портретом старца и черепом тридцатидевятилетнего строителя неудачника, но вывески, рекламирующей магический салон, не было, вместо неё висела небольшая табличка с надписью: ООО «ЛАТУНЬ»

Елисей остановился перед загадочной дверью в нерешительности.

«Может, я напутал чего?», – подумал он растерянно, но, оглядевшись, точно уверился, что пришёл именно туда, где с него снял сглаз хвостатый полковник.

С отвагой, достойной бойца, кидающегося грудью на вражеский танк, он схватился за ручку и потянул дверь на себя. Войдя, Елисей понял, что ошибся. Интерьер был абсолютно другим.

Во-первых, не было черепа. Вместо него из-за конторки высовывалась чернявая женская головка, которая смотрела на Елисея вопросительно и оценивающе, во-вторых, на стене вместо портрета старика в рясе висела полуголая девица, распутно поглядывая на Нистратова голубыми глазками, а вокруг неё по кругу плясали столбики календарных цифр, а в-третьих…

– Вы к шефу? – пискляво спросила женская головка.

– Я… я, пожалуй, оши…

– Пусть входит! – донеся из-за полуприоткрытой двери раскатистый бас. – Я его второй час жду!

– Проходите, – пискнула секретарша и, безразлично отвернувшись от посетителя, уставилась в монитор компьютера.

Елисей, сам не понимая, зачем, послушно подошёл к двери и прочёл вывеску на ней, вздрогнув:

«Иван Афанасьевич Берг – Гендиректор»

«Берг??? Снова Берг! – закрутилось в голове Нистратова. – Как пёс с вокзала!»

Он аккуратно приоткрыл дверь кабинета и вошёл. Кабинет был пуст. Возле окна стоял громоздкий коричневый стол, на котором хаотически были разбросаны бумаги и папки. В пепельнице дымилась толстая сигара с красным кольцом. Но в кресле за столом никого не было, оно лишь слабо покачивалось, будто фанерный плакат на ветру.

Елисей осмотрелся по сторонам, обозревая типичные кабинетные стеллажи и натюрморты, часы и сувенирные фигурки на полках. Тут он услышал какое-то копошение и метнул взгляд на звук. Он увидел, как из-под стола медленно высовывается чёрная шапка волос, густая, как папаха Будённого, следом за ней вырастают два коричневых изумлённых глаза, продолжающиеся красным крупнокалиберным носом, посаженным на густые усы. Голова уставилась на Елисея и моргнула. Следом вылезли покатые плечи, короткие ручки и круглый живот, в котором могли бы преспокойно обитать как минимум три готовых вот-вот родиться младенца, принадлежи он дородной бабе на сносях. Но живот, судя по усам, принадлежал мужской особи. Вся эта конструкция села в кресло, деловито оглядела посетителя, шевеля густой растительностью, будто сказочный таракан, и откуда-то изнутри невероятного тела прогремел ехидный вопрос:

– Что ж вы, дорогой мой? Жду вас весь день!

– Меня? – опешил Елисей, в ушах которого загудело медным тазом.

– Вы во сколько должны были быть? – возмутился усатый толстяк.

– Э-э-э…

– Так вот, уважаемый, мне всё известно! – Усы замерли и ощетинились ежом в сторону Елисея.

«Что? Что ему известно?» – запаниковал Нистратов, попятившись к двери.

– Стоять! – грянул толстяк, будто по цистерне ударили молотом. – Вы три дня занимались чёрт те чем, хотя должны были ещё двадцатого представить полный отчёт!

Нистратов виновато опустил глаза в пол.

– Где? Где, я вас спрашиваю, шестнадцатидюймовые трубы?

Елисей встрепенулся.

– Где кирпич?

– Кирпич? Да при чём здесь… – Нистратов не успел закончить оправдательную речь, потому что толстяк вдруг неожиданно резво вскочил, задев животом стол, от чего тот жалобно проскрипел по полу.

– Вы, Сухоплизников, дармоед и сволочь! – рявкнул он, сверкнув глазами.

– Я не…

– Да ещё и вор к тому же! – Из-под усов импульсивно брызнуло.

– Я не Сухоплизников! – завизжал Елисей, понимая, что терпит оскорбления незаслуженно, а оттого крик его вышел убедительным крайне.

Толстяк опешил и заглох на полуслове.

– А кто же вы? – удивился усатый скандалист, округлив глаза.

– Нистратов! – завизжал раскрасневшийся Елисей.

Толстяк кинулся к вороху бумаг на столе и, судорожно перебирая листки короткими лапками, начал бормотать себе под нос что-то тревожно-рассеянное.

– Та-ак… – обрадовался он, выщипнув один из синей клеёнчатой папки, – вот он вы, голубчик! Так вы ещё хуже этого подлеца! – копошась глазами в бумажном документе, заключил толстяк.

– Кто? Я?

– Третий месяц не сдан объект! – тыча в Елисея листком, продолжал грозный усач. – Гидроизоляция списана! А куда? Где расходники?

– Вы извините… – начал Елисей, понимая, что снова попал в казус, вероятно, из-за того, что его приняли за человека с такой же фамилией.

– Извините? – взорвался усатый тиран и треснул по столу кулаком так, что карандаши и авторучки дружно подпрыгнули ввысь и брякнулись с дребезжанием обратно. – Я тебя, воровская ты рожа, под суд отдам! Это ж сколько змей я пригрел на груди? Каждый так и норовит себе чужое присовокупить! – Он испепеляюще прожёг Елисея колючими глазками, в которых плясало сумасшествие.

– Да не тот я! – закричал Нистратов, в бессилии бросив на пол сумку. – Не я это! Бешеный ты чёрт!

– Что? – удивился толстяк и снова уткнулся носом в бумагу. – Как не тот? Вот же написано: Кузьма Эльдарович Нистратов, прораб…

– Елисей я! Елисей! Ни-ка-но-ро-вич!.. Я совсем по другому вопросу!

– По другому? – Толстяк в момент скис, будто его окатили из ведра. – А по какому?

Елисей, дрожа губами, уставился на обидчика, и с минуту вспоминал, зачем он пришёл. Вдруг сознание его прояснилось, и Нистратов выпалил:

– Тут раньше салон был магический! Где он сейчас?

Толстяк непонимающе посмотрел на посетителя, в котором дважды признал своего работника, дважды при этом ошибившись. Покрутил кучерявой головой, будто башней подбитого танка, и ответил раздражённо:

– Никакого салона я не знаю. Где это тут он был?

– Да вот прямо здесь! – Елисей указал на пол.

Толстяк проследил за жестом посетителя, посмотрел на Нистратова, потом задумался минутно и, словно опомнившись, загудел пароходом:

– Зина! Ты кого ко мне впустила?

Из приёмной в кабинет примчалась секретарша Зина. Она проскочила мимо Нистратова, повернулась к нему и затрещала истерически:

– Вы по какому вопросу, товарищ? Вам чего нужно? – Она наступала, писклявая и решительная, а Елисей, подняв поспешно сумку, отступал. – Вам же сказано: приём по записи. Вы что, не видите, что человека от дел отвлекаете?

Елисей посмотрел на толстяка, но тот уже будто забыл о его присутствии: сидел в кресле и рылся в бумагах, дымя сигарой и бормоча что-то. Секретарша, похожая на мелкую надоедливую болонку, вытолкнула Нистратова из кабинета, закрыв за собой дверь, и, ни на минуту не прекращая верещать, указала на выход.

– Приходите в понедельник, Иван Афанасьевич очень занят, у него двадцать объектов! А вы все чуть что – к нему!

– Да не нужен мне ваш Иван Афанасьевич, – отмахнулся Елисей, – вы мне скажите, куда старик делся?

– Какой ещё старик?

– Полковник! Салон у него тут был, снятие порчи, гадание…

Чернявая секретарша посмотрела на Нистратова брезгливо.

– Что вы несёте? Какой салон? Это наш офис! Идите-ка, а то я милицию вызову!

Тут дамочка кинулась к конторке и схватила трубку, скосив угрожающе прищуренные глазки на нарушителя. Елисей понял, что задерживаться ему здесь больше не стоит, ещё, чего доброго, и впрямь вызовет патруль. Он развернулся и быстро покинул помещение, хлопнув дверью. На улице Нистратов ещё раз убедился, что на табличке над входом всё так же висит вывеска: ООО «ЛАТУНЬ», а снизу совсем мелко написано: «Строительный трест».

Нистратов, ничего не понимая, зашагал к метро. Теперь он ни в чём не был уверен: ни в том, что общался со стариком, ни в сражении собаки-оборотня с крысами, ни в том даже, что в сумке у него лежат два белоснежных крыла. Он нащупал в кармане треугольный ключ, достал его, повертел между пальцами, и решил, что положит конец этой странной истории, – съездит в Зеленоград к загадочной стеле!

Он поспешил к метро. Сев в вагон, Елисей закрыл глаза и задремал, слушая сквозь шум несущегося в тоннеле поезда обрывочные разговоры граждан. Но о чём говорили люди, он не понимал. Не желал понимать. В дремотном сознании вертелись обрывочные образы событий, слов, людей, но все они были размыты, нечётки, как кадры из разных кинолент, склеенные в один не имеющий смысла, безумный, парадоксальный фильм.

Зелёная ветка заканчивалась станцией «Речной вокзал», от которой, по словам Эль Хая, ему и надо было ехать. Он вышел на конечной и, спросив у какой-то торгашки, как добраться до Зеленограда, сел в указанное маршрутное такси.

Нефть

Зрители, заворожённо открыв рты, смотрели на ангела, парящего свободно и легко над студийным монитором.

– Вот это шоу! – радостно крикнул кто-то, будучи абсолютно уверенным, что всё происходящее запланировано заранее, не без участия гениальной Эллады Вознесенской. Кто-то даже крикнул «Браво!» и хотел самостоятельно, без подсказки табло, захлопать в ладоши, но его энтузиазм погасили хмурые взгляды аудитории, вонзившиеся иглами со всех сторон.

Эллада стояла, разинув рот, не понимая, что ей, как ведущей, предпринимать. Она была звездой шоу и всегда фигурировала на первом плане, но сейчас всё внимание было отдано трём странным гостям, в особенности ангелу, и это Элладу, мягко говоря, выворачивало наизнанку.

Она повернулась к камере, намереваясь выпалить что-нибудь эдакое – что, правда, пока не придумала, но тут, к величайшему облегчению и радости, увидела подсказку на мерцающем стекле монитора. Камера наехала на Элладу, зажёгся красный глазок, означающий, что в эфире сейчас она, и телезвезда, сгенерировав натренированными связками таинственную интонацию, прочла в объектив следующее:

– Сейчас наши гости наглядно покажут всей стране, чем гипотетически занимается останкинская телебашня. – Эллада сделала паузу и, кокетливо прищурившись, интригующе произнесла: – Это будет последнее, что вы, дорогие зрители, сможете увидеть в своих телевизорах!

Камера уплыла влево, показывая висящего в воздухе ангела и снующий возле монитора холодильник. По монитору по-прежнему показывали возвышавшуюся телебашню – величественную постройку, освещённую лучами мощных прожекторов. Казалось, такой громадине всё нипочём.

Василий подошёл к Элладе и бесцеремонно отобрал у телезвезды микрофон.

– Граждане! – сказал он. – Вам выпала великая честь лицезреть историческое событие. Уверяю вас, это будет незабываемое зрелище!

Тут зрители увидели, что от основания башни в панике во все стороны разбегаются люди. Как клопы, они неслись, словно спасали свои жизни от преследующей их по пятам вулканической лавы.

– Вы видите, как сотрудники и простые посетители поспешно покидают самое высокое в Европе и второе по высоте в мире здание, – комментировал Василий серьёзным голосом, будто озвучивал научно-публицистическую киноленту. – Вскоре никого не останется внутри монументального сооружения. Останкинская башня, уникальная в своём роде конструкция, была построена в 1968 году, многие этого не знают, но только представьте себе – общая высота башни 1771,65 футов. Находясь на её вершине, вы автоматически становитесь на полкилометра ближе к небу! – Василий посмотрел на ангела, и тот утвердительно кивнул. – На её создание были затрачены огромные материальные и человеческие ресурсы. До сегодняшнего дня она исполняла роль транслятора телепрограмм и служила незаменимым средством одурманивания населения страны. С её помощью многие поколения россиян поглотили неимоверное количество информации, абсолютно никчёмной и бесполезной. Многие бездарные артисты и шоумены получили всенародное признание и любовь. Индустриальные и пищевые корпорации, заполонив эфир рекламой своих низкосортных продуктов, нажили несметные капиталы, и масса политиков, интересы которых на самом деле античеловечны, приобрели крепкий электорат. Но теперь всё это закончится!

Лицо Василия просияло.

– Сегодня мы узнаем, – продолжал он, и интонация его голоса странным образом стала похожа на всем до боли известную манеру речи теледиктора Левитана, – в чём истинное предназначение этой башни!

Тут табло над аудиторией озарилось небывалым светом, и на нём засияла надпись: «БУРНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ!!!»

Люди, словно одержимые, принялись рукоплескать, в их глазах сумасшедшим блеском сияло предчувствие великого действа. Даже Эллада, потеряв символ своей эфирной власти – микрофон, вместе со всеми захлопала в ладоши, затрепыхавшись, как мелкая рыбёшка, опьянённая кислородом, в предсмертных судорогах на опалённом солнцем берегу.

Свет прожекторов стал ярче втрое, и все увидели, как башня, будто сверло, завертелась стремительно и начала погружаться; вокруг разлетались ошмётки асфальта и грунт. Люди, сидящие в телецентре, находящемся совсем недалеко от башни, почувствовали, как дрожит здание от вибраций такой мощи.

Башня ввинчивалась всё глубже и глубже, пока наконец не остановилась, став вдвое меньше. Верхняя пика её сорвалась и отлетела куда-то ввысь ракетой, а из центра разрушенной громадины, сияя чёрным зловещим блеском, выстрелила мощная струя.

– Нефть!!! – крикнул кто-то в зале, и аплодисменты, и без того несмолкаемо-бурные, усилились многократно, так, что с потолка рухнуло несколько прожекторов.

– Это чудо! – кричал кто-то надрывно.

– Этого не может быть!!! – доносилось сквозь грохот сотен ладоней.

– Фантастика!

– Безумство!

– Экзистенциальность!

Из башни била и била, ни на секунду не теряя напора, мощнейшая струя, она рассыпалась в вышине на блестящие брызги, которые устремлялись к земле и заливали всё пространство вокруг. Вероятно, ливень, исторгаемый башней, достиг и телецентра, поскольку люди услышали, как где-то за стенами шумит обрушившаяся с неба река. Где-то разбилось стекло, и тут же студию наполнило жуткое зловоние.

– Господи! – крикнула какая-то тётка, зажимая носовые пазухи. – Да ведь это ж дерьмо!

Зал, разом перестав хлопать, принялся спасаться от нестерпимой вонищи, кто как мог. Люди срывались с мест и метались в панике, падая кубарем с импровизированных трибун. Кто-то визжал, кто-то плакал. Некоторые женщины принялись разбрызгивать вокруг себя имевшуюся у них парфюмерию в надежде заглушить невозможный запах, но он, словно огненное дыхание мифического дракона, пожирал ничтожные струйки и с новой силой внедрялся в помещение, пропитывая каждую деталь, каждый закуток.

– Вы правы, дорогие мои, – произнёс в микрофон Василий, который, казалось, вони совершенно не чувствовал, – это фекалии. Это наглядная демонстрация того, что вы с таким рвением и удовольствием ежедневно из года в год поглощали. Теперь, наконец, вы сможете во всей мере ощутить реальную суть так любимого вами информационного потока, транслируемого великой Останкинской телебашней.

В этот момент что-то огромное рухнуло с неба, и телецентр задрожал, словно студень на блюде. Экран, на котором обрубленная башня непрерывно исторгала из недр Москвы зловонную жижу, померк и зашипел помехами. Смело можно было утверждать, что в каждой квартире, в каждом доме, с телесигналом случилось то же самое. Он пропал. Те люди, кто в это время находился на улице, могли видеть, как с неба за секунду до прекращения телеэфира рухнула вернувшаяся на землю верхняя часть Останкинской телебашни, взмывшая вначале ракетой ввысь. Пока она парила где-то в плотных слоях, сигнал, не прекращаясь, транслировался, но с падением её всё завершилось.

Телевидения больше не существовало.

Эллада Вознесенская, словно прозрев после длительной болезни мозга, вдруг поняла, что произошло. Осознание пришло внезапно, в момент падения антенны. Она поняла, что карьера её, а значит, и жизнь, кончились, что теперь она никому не нужна, и что она больше не дождётся подсказок с монитора. Что денег на очередную закачку силикона у неё не будет, что она немолода уже, глупа и бездушна.

Эллада заплакала, отчего контактные линзы набухли неприятно, и она, вытащив их, посмотрела блёклыми невыразительными глазками на мечущихся по студии людей, вдохнула зловонного смрада, вихрем врывающегося с улицы, и вдруг заметила, как три разрушивших её судьбу гостя растаяли в воздухе, будто в пустыне навеянный жаждой мираж.

Странным образом, совершенно необъяснимым, в тот самый момент, когда на землю рухнула антенна телебашни, во всех кинотеатрах страны прервался показ кинолент, зависли персональные компьютеры, с помощью которых в этот момент некоторые пользователи просматривали художественные фильмы. Этот процесс, как снежная лавина, захлестнул собой все, абсолютно все уголки державы, даже самые отдалённые, периферийные.

Стела

Маршрутка тряслась так, что, казалось, вот-вот развалится, разбросав пассажиров по дороге, как отслужившие ненужные детали. Елисей хотел немного вздремнуть, но ничего не вышло. Тряска была жуткой, от неё дрожали щёки, и совершенно не функционировал мозг, да к тому же две тётки впереди Нистратова затеяли спор о событиях, произошедших вчерашним вечером с Останкинской телебашней. Он, памятуя о газетном заголовке, прислушался.

– Говорю тебе, это олигархи над людьми измываются! – верещала одна, похожая на селёдку, одетую в двубортный пиджак и красную беретку. – Уже не знают, куда деньжищи девать!

– Дура вы, Маргарита Степан-на! – отвечала другая. – Зачем им такое надо?

– Затем, – упорствовала «селёдка», – Что им человека говном полить, что ребёнку конфетку скушать – радость!

– Ерунду вы говорите, Маргарита Степан-на, – мямлила вторая, морща длинный рыхлый нос, – такое даже олигархам не под силу! Это дьявол в мир пришёл. Вы того, что в кепке был, помните?

– Ну?

– Из-под кепки-то у него рога торчали! – выдала тётка с носом и посмотрела на всех пассажиров выжидающе.

– Не было никаких рогов у него, – включился в спор очкарик, сидящий напротив, – я его знаю, это актёришка второстепенный из «Таганки». Алкоголик известный, по всем ток-шоу шатается, бездарь!

Обе тётки уставились на очкарика, как на вдруг заговорившее полено.

– У коммунальщиков, – продолжал рассудительным тоном гражданин, обделённый остротой зрения, – крупная авария случилась, и вся канализация всплыла, естественно, а телевизионщики из этого шоу сделали.

– Ну конечно! – не поверила «селёдка». – А что ж тогда телевизор не работает?

– Так ведь затопило всё Останкино, – аргументировал очкарик, – кто ж будет в таком зловонии работать?

– А ангел-то как же, который летал?..

При этих словах Елисей вздрогнул и насторожился.

– Ой, умоляю вас, женщина, – взбрыкнулся очкарик, улыбнувшись резиново, – при нынешнем-то развитии кинопроизводства? Вы ещё, может, думаете, что холодильник был живым? – с надменной усмешкой спросил он.

Вторая тётка покраснела – то ли от жары, то ли от негодования, уставилась глазами куда-то в пространство, затуманилась зрачками и пророчески предрекла:

– Помяните моё слово! В конце лета Юпитер натолкнётся на Марс и все континенты Земные смоет в ледовитый океан! А людьми будут править строящиеся в лабораториях Пентагона роботы!

Все в маршрутке, кто слушал разговор, посмотрели на провидицу, кто со страхом, кто с жалостью, и в этот момент тряхнуло так, что каждого чуть не выкинуло из сидения.

– Вот! – вскричала тётка, вонзив палец в высь. – Истину говорю!

Спорщики, отвернувшись друг от друга, ехали дальше молча, изредка поглядывая на попутчиков, словно желая возобновить беседу, но, передумав, отворачивались обратно, нервно мельтеша глазами.

Елисей спросил у водителя, скоро ли будут у монумента, и получил удручающий ответ, что до самого монумента маршрутка не идёт, а заворачивает раньше, на первом посту ГИБДД. Елисей, чувствуя, что снова всё против него, выругался страшно, но почти неслышно, и попросил высадить на повороте.

Он пошёл вдоль ленинградского шоссе пешком по пыльной обочине, повесив на плечо сумку с крыльями и тяжёлым чёрным кирпичом. Шёл долго, ему хотелось пить и есть, и ещё в голове вертелся жуткий газетный заголовок, тематика которого так живо обсуждалась в маршрутке. Елисей постарался припомнить, что было написано в газете. И, на удивление, вспомнил отчётливо и ясно. Было там написано вот что: «ОСТАНКИНСКАЯ ДЕРЬМОКАЧКА!»

Бывший центр телевидения и радиовещания вырабатывает до 30 тонн фекалий в час!!!

И фотография на первой полосе, запечатлевшая разрушенную башню, из центра которой бьёт в небо фонтан, очень похожий на нефтяной. Что всё это могло значить, Нистратов не знал, но чувствовал всей силой подсознания и включённой в процесс логикой, что события с башней переплетаются и с ним непосредственно, тем более что в словах тётки из маршрутного такси фигурировал (в который раз за эти дни) ангел.

Елисей теперь был абсолютно убеждён, что крылья, лежащие в его сумке – ангельские. Настоящие! Уже в тогда, дома, когда он увидел их впервые, смутная догадка об их истинном происхождении забрезжила в голове, теперь же он понял отчётливо: они натуральные, живые! Не какой-нибудь муляж или искусно созданное сумасшедшим таксидермистом произведение искусства, а нечто божественное, неподвластное пониманию человеческому.

Да ещё новости последних дней, где непременно кто-то видит ангелов.

Нистратов кивал сам себе – неспроста всё это!

В таких раздумьях он добрёл до стелы. Она, как и говорил Эль Хай, возвышалась на поросшем травой кургане и была воздвигнута в честь победы русского народа над фашизмом в ходе Великой Отечественной Войны. У подножия монумента располагалась гранитная плита с «вечным огнём» в центре, а на самой стеле выгравирована была непропорциональная пятиконечная звезда.

Из поросшего травой кургана, справа, торчала каменная гипертрофированная голова воина, и буквы, сплетающиеся в патриотический текст. Читать его Нистратов не стал.

Напротив, через дорогу, Елисей увидел милицейский пост и снующих возле него двух упитанных гибддешников с палочками. Они походили на внимательных и хищных медведей, охотящихся у берега реки на крупного лосося. Гибддешники о чём-то энергично переговаривались, ловили добычу и получали на лапу барыш.

Было ещё светло, и Елисей здраво рассудил, что следует дождаться сумерек, залезть на холм сзади, пробраться к каменному монументу и раскрыть тайну, воспользовавшись треугольным ключом. Справа от поста Елисей, к радости своей, обнаружил окошко «Макавто», в животе призывно заурчало, и он, дождавшись зелёного сигнала светофора, поспешил в американский котлетно-булочный храм.

Елисей заказал два гамбургера, чизбургер, картошку фри с сырным соусом, чай в пол – литровом пластмассовом стаканчике и пирожок с абрикосовым повидлом. Он сел за столик у окна и, жуя тонюсенькую котлету, зажатую между двух половинок мягкой булки, смотрел то на стелу, то на бороздящих ресторан работников. Работники состояли сплошь из молоденьких прыщавых девиц и таких же молоденьких и не менее прыщавых парней. Они, как клонированные адской машиной глобализации компоненты торгового организма, были одеты в одинаковые красные клетчатые рубашки и имели не выражающие эмоций лица, если не считать натянутых на них неискренних улыбок.

Работники постоянно перекрикивались друг с другом специфическими терминами, обозначающими названия блюд ресторана, и носили эти блюда туда-сюда. Елисей вдруг задумался, почему во всём мире «Макдоналдс» является дешёвой забегаловкой для больных ожирением бедняков, а у нас позиционируется как ресторан для всей семьи?

Объективного ответа на вопрос он не нашёл, а ещё глубже увязнув в дебрях своих рассуждений, озадачился другим, более насущным вопросом: почему в «Макдоналдсе», если это ресторан, не продают пиво? Не говоря уже о других, ещё более необходимых организму взрослого мужчины напитках.

Он доел всё, что заказал, почувствовал, как разбух живот, посидел ещё немного, вздыхая, и вышел на улицу, где, закурив, с интересом принялся наблюдать за маленькими шустрыми воробьями, стаями атакующими столики с остатками нездоровой пищи. Темнело. Но темнело медленно и лениво, будто солнцу не хотелось расставаться с пригретым лучами миром. Елисей перешёл дорогу, заметив, как двух толстых постовых блюстителей дорожного порядка сменил один худощавый, не успевший вскормить своё тело американскими яствами в заведении по соседству, а может, не наловчившийся собирать с автолюбителей дань на покупку этих яств.

Елисей прошёлся вдоль холма, погулял у подножия леса, дожидаясь сумерек погуще, и, когда летящие беспрерывным потоком машины все до одной включили фары, отважился залезть на курган.

Одолев высоту, Нистратов тенью подбежал к стеле. Широкое её основание полностью скрывало Елисея от проезжающих по шоссе авто и поста ГИБДД; он поставил сумку рядом и, чиркнув зажигалкой, осмотрел каменную поверхность, пытаясь найти отверстие, о котором говорил Эль Хай.

Искать пришлось недолго. Похожее на трещину, оно слабо подсвечивалось изнутри, будто вымазанное фосфором.

Елисей извлёк из кармана треугольный ключ, огляделся предусмотрительно и взволнованно, как вор при первой краже, вставил треугольник в трещину.

Он не успел вжать его до конца в серую шероховатую поверхность, как вдруг ощутил, что ключ мгновенно нагрелся, и стена втянула его сама, проглотив полностью, словно банкомат кредитную карту. Земля под ногами Елисея задрожала, и его обдало замогильным холодом. Прямо перед носом Нистратова бетонная стена беззвучно ушла вперёд, а затем вверх, и он увидел ступени, ведущие в глубину, где горел слабый зеленоватый свет.

Трилитр

Майор Загробулько сидел за столом, читая рапорт о происшествии в районе Останкино, имевший место 23-го числа месяца июля сего года, и чесал идеально выбритый складчатый затылок. Если бы у кого-нибудь была возможность посмотреть на майора сзади, то он с изумлением увидел бы, как перевёрнутую вверх дном обтянутую кожей трёхлитровую банку с торчащими бантиками ушей ритмично перебирают коротенькие, словно детские, пальчики. Голова майора Загробулько имела настолько сильное сходство с распространённой в домашнем консервировании стеклянной тарой, что многие сослуживцы называли его за глаза Трилитр. Частенько над ним подшучивали и издевались. То на юбилей дарили рыбку в трёхлитровой банке, то подбрасывали на стол прибор для закатывания крышек, то брошюру с рецептами по сохранению на зиму разносолов.

Майор про кличку свою знал, но сильно не обижался на коллег, потому как понимал страсть людей к унижению ближнего своего. Дело в том, что майор с самого раннего детства был подвержен различного рода обзывательствам и насмешкам, а всё потому, что звали его Вифлеем. Не Виталий, и не Валерий, и даже не Валериан, а именно Вифлеем.

С детского сада, пока череп его не сформировался в полноценный стеклянный сосуд, слышал он обидное «Вафля» или совсем уж жутко огорчительное «Вафлёр». Обидчиков Загробулько бил, но это не помогало.

Так прошли годы. Он вырос, вырос и его череп, привнеся необычной формой новое прозвище, и за это время Загробулько почти разучился обижаться, хотя на людях ничего не показывал, не допуская прилюдных унизительных сцен.

Полное его имя звучало так: Загробулько Вифлеем Агнесович. Но сам он представлялся всем не иначе как Вифа Агнесович и делал серьёзное выражение лица, будто вылепленного не очень трезвым скульптором на трёхлитровом каркасе. Так его все и называли официально, Вифа Агнесович – и начальство, и подчинённые. Неофициально, конечно же, Трилитр.

Почему родители нарекли сына именем города в Палестине, где рождён был Иисус Христос, они и сами не могли доходчиво объяснить. Может быть, случилось это оттого, что отец его, Агнесс Загробулько, сам имея имя, для мальчика весьма странное, решил продолжить традицию и назвать сына так же заковыристо. А может, потому, что матушка его женщиной была набожной и хотела таким образом приобщить сына к религиозному учению. Ничего у неё, правда, не вышло… Вифлеем Загробулько вырос далёким от религиозных проблем, в чудеса не веровал и церковь не посещал.

Итак, Вифа Агнесович Загробулько сидел и читал рапорт, и ровным счётом ничего не соображал. Нет, не то чтобы совсем ничего не соображал он своей трёхлитровой головой, но соображения его назвать логическим осмыслением произошедших событий никак было нельзя. Он ясно понимал из прочитанного, что в Москве имело место ужасное преступление, виновниками которого являются трое неизвестных. Из показаний очевидцев становилось ясно, что один из них – молодой человек, лет двадцати пяти, другой возраста неизвестного и имеет крылья, при помощи которых без затруднения осуществляет полёты, а третий вообще электробытовой прибор, именуемый холодильником. А совершили они совсем уж невообразимое. При помощи неизвестных технических средств они в считанные минуты переоборудовали Останкинскую телебашню в некое подобие нефтяной вышки, непрерывно исторгающей из недр земли фекалии.

Рапорт был похож на записки сумасшедшего, но Загробулько лично выезжал на место происшествия и видел своими глазами обрубок башни, торчащий из покорёженной земли, и зловонные реки, растекающиеся по пострадавшему району. Не признавать очевидных фактов он не мог, а потому должен был действовать немедленно; со всей решительностью и в кратчайший срок задержать преступников.

Загробулько оторвался от бумаг и задумался. Он вспомнил, как сестра рассказывала ему, что своими глазами видела телешоу, ставшее последней транслируемой телепередачей, и наблюдала преступление от начала и до конца. У неё не возникло ни малейшего сомнения, что это – дело рук самого дьявола, а потому неженатому братцу она посоветовала не впутываться в заведомо провальное расследование и уехать на месяц в Крым, к родственникам. А ещё лучше – заняться не поисками мистических преступников, но поисками невесты.

Однако Загробулько в чертовщину не верил и пытался найти логическое объяснение случившемуся. Но никак не находил.

– Можно? – В кабинет протиснулся старший лейтенант Васильков.

Загробулько кивнул, не отрываясь от бумаг.

Иван Васильков, цветущий, как ландыш в поле, вошёл в кабинет и присел напротив капитана.

– Вифа Агнесович, – начал он жизнерадостно, – тут очень интересное дело получается.

Загробулько заинтересованно посмотрел на лейтенанта.

– Эти трое, похоже, те же фокусники, что банк обчистили возле выставки. Только что звонила их бухгалтер, Вера Анатольевна Стеклонская и показала, что видела налётчиков во вчерашнем телешоу…

– Да ты что? – насторожился Вифа Агнесович. – Это какого, выходит, числа было?

– Двадцатого.

– Так-так… А сколько взяли? – В голове у Загробулько вдруг начала вырисовываться зыбкая ещё, но с каждой секундой обретающая всё более чёткие очертания схема.

– Пять миллионов семьсот! – выпалил вечно подкованный, как отличник на экзамене, Васильков.

– Рубли?

– Никак нет. В долларовом эквиваленте.

– Купюры меченые?

– Никак нет, – радостно, словно был в личной жизни счастлив безмерно, отрапортовал старлей.

– Так, так. – Вифа Агнесович почесал трёхлитровый затылок и уставился задумчивым взглядом в видимую ему одному картину. И в открывшемся его сознанию видении он узрел, как злоумышленники, воспользовавшись серьёзными финансовыми средствами, похищенными из банка, а также совершенством технического прогресса современности, исхитрились как-то, да и переделали башню в извергающую фекалии бетонную аорту. Вот только, как? И главное, зачем?

– Ну что же, – заключил Вифа Агнесович, – кое-что проясняется. Фотороботы готовы?

Васильков расплылся в счастливом подтверждении.

– Объявим план «Перехват». Тебе лично, Иван, поручаю узнать, не велись ли в последние дни какие-либо ремонтные работы в самой башне. Кто заказчик, кто исполнитель? Всё разузнаешь, доложишь лично мне. – Загробулько откинулся на спинку стула. – Мы этих мистификаторов быстро на чистую воду выведем!

– А что, если… – начал вдохновенно Васильков.

– Да брось ты, – перебил фантазию старшего лейтенанта прагматичный майор, – чудес никаких на свете нет!

Для самого Загробулько чудеса в жизни закончились, когда он, девятилетним мальчуганом, обнаружил утром первого января самого настоящего Деда Мороза в сугробе возле дома. Сказочный старец был пьян. Пьян безбожно. С оторванной бородой и подбитым глазом, он лежал в подозрительно протаявшей жёлтым провалом ямке и поздравлял прохожих с праздником, используя весь спектр непечатного русского языка, выдавая такие оригинальные пассажи, что многие прохожие зачарованно останавливались и, сверкая горячими новогодними слезами, покатывались со смеху над снежным дедом. Сам же маленький Загробулько, не поимевший в новогоднюю ночь счастья общения со сказочным бородачом из-за скромного финансового положения родителей, но, как и любой ребёнок, мечтающий приобщиться к чуду, не выдержав, спросил:

– Дя-инь-ка, а вы и вправду Дед Мороз?

И получил убивший в нём навсегда веру в невероятное ответ:

– Я – Дед Едритьвсехкоз! Как же вы меня задолбали, дети, уроды! – И, заметив у любознательного ребёнка необычно формирующийся череп, добавил огорчительно: – Греби отсюда, бидоноголовый!

Заплаканный Вифлеем помчался домой, и перестал верить не только в Деда Мороза, но и в любого другого сказочного персонажа, а заодно и в доброту человеческую. Может, поэтому он, выбирая профессию в жизни, не задумываясь особо, пошёл учиться в высшую школу милиции, чтобы иметь возможность лично бороться с поглотившим мир злом.

– Вы, товарищ майор, напрасно такой мысли не допускаете, – сопротивляясь, продолжил Васильков, – происшествие слишком уж загадочное, фантастическое, я бы сказал…

– На все чудеса существует своя цена! – веско заявил Загробулько. Он встал из-за стола и, подойдя к окну, раскрыл форточку. Комната наполнилась летним воздухом, в котором явственно ощущались канализационные примеси. – Ты фокусы Копперфильда видел? Он тоже летает, поезда у него пропадают бесследно, самолёты. И никто ведь не утверждает…

– Погодите-ка! – вскричал старший лейтенант, будто током ударенный. – Тут же на днях самолёт пропал!

– Да? А мы-то при чём? – удивился майор.

– Я в газете читал, что пассажиры перед исчезновением ангела видели!

Загробулько недоверчиво осмотрел подчинённого, промокнул платочком трёхлитровый затылок и строгим голосом изрёк:

– Старший лейтенант Васильков, я вас впредь прошу заниматься непосредственно служебными обязанностями и слухов суеверных не распространять. Уверяю вас, мы имеем дело с хорошо подготовленной бандой мошенников, пытающихся сбить следствие с толку, распыляя вокруг своих преступлений мистический туман! Уверен, что всё объяснимо с научной точки зрения. Вы меня поняли, старший лейтенант?

– Угу, – обиженно пробурчал погрустневший Васильков.

– По уставу отвечать! – взвизгнул растерзанный жарой и зловонием майор.

– Так точно! – Иван вытянулся, как на параде. – Разрешите идти?

– Идите! И вот ещё что, – остановил он открывшего дверь Василькова, – попробуйте связаться с каким-нибудь известным иллюзионистом. Нам не помешает консультация в связи со спецификой расследуемого инцидента.

– Есть! – Васильков захлопнул дверь.

«Молодой ещё, с гонором», – подумал Загробулько.

Он пошёл по кабинету кругом, как цирковой слон по арене, и всё пытался представить себе техническое устройство, которое способно в считанные минуты превратить Останкинскую телебашню в совершенно иную конструкцию, ввинтив её на треть в толщу земли. И ничего ему в голову путного не приходило. То представлялся Вифлеему Агнесовичу космической высоты кран, вертящий телебашню, словно сверло, то бригада подрывников в подземной шахте с расчётными схемами и фонариками на касках. Но эти версии он сразу отбрасывал, потому как требовали эти работы, имей они место в действительности, куда больше подготовительных процедур и времени, нежели было у преступников.

В какой-то миг Загробулько вдруг охватило чувство, что он и впрямь ввязался в дело, решить которое ему не под силу. Что отыскать он пытается не людей-злоумышленников, а самого дьявола, вылезшего из пекла позабавиться над смертными. Но, мужественно взяв себя в руки, майор отбросил эти страхи, залез в коричневый несгораемый шкаф и, налив на три пальца коньячка, выпил, закусив фисташковым семечком.

Курган

Елисей, глубоко вдохнув тёплого вечернего воздуха, шагнул вниз, на мелкие ступени. Сделав несколько шагов, он обернулся, и с ужасом увидел, как плита бесшумно закрывает от него проём, ведущий на волю; он рефлекторно дёрнулся обратно, но не успел и, чуть не споткнувшись, сумел рассмотреть отрезок темнеющего неба с бусинками начинающих прорисовываться звёзд. В голове пролетела каркающей вороной мысль, что он полный идиот, и что было непростительной глупостью взять и вот так наобум влезть чёрт знает в какую заварушку. Ему вдруг замерещились зловонные мертвецы в рваных, сыплющихся трухой одеждах, и кровавые глаза истосковавшихся по свежей человечине вурдалаков. А ещё Нистратов вспомнил отчего-то череп, что стоял в салоне мага, и подумал, что всё наврал старик про строителя, что это, скорее всего, такой же олух, как и он сам, попавшийся в круг обмана и мистификаций. Но было это с ним лишь секунду, тут же Нистратов взял себя в руки, собрался внутренне и аккуратно зашагал вниз.

Лестница изгибалась и уводила всё дальше и дальше, но увидеть, где её конец, не было никакой возможности. Елисей шёл и думал, что, наверное, давно миновал он высоту кургана и спускается теперь глубоко под землю. Зеленоватое свечение окутывало всё вокруг, но откуда оно лилось, одному богу было известно. Ни ламп, ни чего-то другого, могущего быть источником зелёных лучей, нигде не обнаруживалось. Казалось, сам воздух светится по неизвестной причине.

Откуда-то снизу тянуло прохладой, но не замогильной, не той, что казалась бы естественной для этого места. Ветерок был свежий, насыщенный еле уловимыми ароматами экзотических пряностей и плодов.

Наконец лестница кончилась, и Нистратов очутился в длинном коридоре. Он был не то чтобы узок, но не широк точно. Елисей Никанорович позвал негромко:

– Эй, кто-нибудь?

Подождал с минуту и не получив никакого ответа, он осторожно пошёл по коридору, рассматривая на стенах странные рисунки, похожие на фракталы. Нистратов готов был поклясться, что эти хитросплетения линий и цветов, фантастические брызги и повторяющиеся круги на стенах он уже видел. Где и когда, не знал, но чувство было столь неподдельным и будоражащим память, что Елисею стало не по себе.

Он шёл по изгибающейся кишке коридора и достиг наконец двери с табличкой «Собрание» и чёрно-белым китайским знаком «Инь – Ян». Открыв её, он попал в освещённый ярким дневным светом зал. Тут его бросило в жар.

Зал был не пуст. Было в нём множество разного вида существ. Одни сидели на скамейках, расставленных рядами, кто-то стоял у стен, кто-то парил под невысоким потолком. Когда Нистратов вошёл, несколько присутствующих повернулись в его сторону и оценивающе посмотрели на бледного посетителя. Среди них, например, был человек с птичьей головой, похоже, соколиной. Он как-то странно подмигнул Нистратову круглым чёрным глазом и ухмыльнулся совершенно по-человечески. Другое существо, сияющее ослепительным светом, увидев Нистратова, вдруг погасло и, словно испугавшись, моментально затерялось в толпе. Некоторые из обративших на него внимание были и самые что ни на есть настоящие космические пришельцы, подробно описанные жёлтой прессой и показанные фантастами – кинематографистами. Высокие, под два метра, с серой кожей и огромными тараканьими глазами, они стояли в стороне и о чём-то перешёптывались, открывая полосочки-рты беззвучно, как аквариумные рыбки.

Впереди, за головами собравшихся, Нистратов увидел трибуну с таким же, что и на двери, чёрно-белым символом равноденствия, и президиум, состоящий наполовину из людей, а наполовину не пойми из кого. Среди приличного вида граждан человеческой расы сидело розовое жирное мурло, похожее на кальмара, которое что-то объясняло усатому старичку и опасливо посматривало в зал вытаращенными жёлтыми глазами на шевелящихся стебельках. А слева, с краю, восседала натуральная обезьяна, в отделанной сияющими драгоценными камнями короне и важно морщила косматую рожу.

За трибуной стоял человек, совершенно лысый, в красном вызывающем пиджаке и, размахивая руками, горячо, с энтузиазмом вещал:

– …это совершенно недопустимо! Такая халатность может повлечь за собой последствия невероятного масштаба, и нам всем придётся работать сообща! Вы же понимаете, что может произойти, если мы сейчас начнём, прикрываясь мнимыми причинами, игнорировать ситуацию? Сейчас, как никогда, на карту поставлено…

Нистратов понял, что он спит и снова видит сон. В действительности такого существовать просто не могло. Он дважды ударил себя по щекам, выронив из рук сумку, которая глухо ударилась об пол. Звук получился на удивление громким, таким, что оратор за трибуной сбился и, замолчав на полуслове, прищурился в направлении Елисея Никаноровича.

– Вы кто? – деловито крикнул лысый в пиджаке.

– Я? – опешил Елисей и попятился, увидев, как весь зал вперился в него сотнями разнообразных любопытных глаз.

– Вы как сюда попали? – не отставал лысый оратор, отсвечивая натянутой на лбу кожей.

– Я… случайно… – прохрипел Елисей, чувствуя слабость в ногах и головокружение.

«Случайно???», «Как так???», «Аниплисировать его надо!!!» «Это человек?!..» – послышался нарастающий гул в зале. Голоса были удивительные и необычные, ещё невообразимее, чем существа, которые их произносили. При этом все надвигались на него плотной стеной. Выглядело это жутко. В высшей степени кошмарно. Кто-то тянулся к Елисею длинным извивающимся хоботом, кто-то коротенькими кривыми ручонками, кто-то смотрел дрожащими от ненависти глазами так, что внутри Елисея холодело, словно он проглотил снежный ком.

– Случайно???!!! – прогремел оратор нечеловеческим, вибрирующим, как пила, голосом.

– Меня сумку просили принести! – вспомнил Елисей, подозревающий, что сейчас его лишат жизни. – Хай Хейль! С собакой! – кричал ополоумевший от страха исследователь кургана. – То есть Хель Хай! Забыл я, как его… И старик с хвостом! Маг! Это они всё, я ни при чём!..

Приводя оправдания, Нистратов чуть не заплакал. Он схватил сумку и, прижав к груди, отступал, пока не упёрся спиной в стену. Тут он заметил, что толпа существ остановилась и, расступившись, образовала проход, по которому поспешно семенит к нему лысый в пиджаке. Когда он оказался возле Нистратова, тот был близок к смерти. Холодный пот струился по его вискам, язык онемел, и все члены стали ватными.

– Ну наконец-то! – обрадовано воскликнул оратор, подойдя вплотную к Елисею. – Что же ты так долго?

Елисей, не веря, что остался жив, заморгал часто-часто, и дрожащим от волнения фальцетом проскулил:

– Что всё это значит?

Он увидел, как из толпы вышел тот самый человек с головой сокола и, расплывшись в нелепейшей птичьей улыбке, похожей на перевёрнутую вверх дном пирамиду Хеопса, радостно проскрипел ржавой пружиной:

– Носфературс! Здравствуй, друг!

Водка

Утром прошёл дождь, чистый и свежий, от этого листва на деревьях стала такой зелёной, будто только сегодня вылупилась из почек. Из форточки в комнату втягивался нежный ветерок, чуть покачивая занавеску. Холодильник стоял на своём любимом месте у стены, урчал, словно сытый тигр, и в дрёме заливал в конденсатор щекочущий нутро ток. Василий вошёл в кухню, налил в чайник воды и, когда тот вскипел, заварил себе крепкого чаю. Он сел на табурет и, задумавшись о чём-то своём, закурил, прихлёбывая из кружки дымящийся напиток.

– Так люди ничего не поймут, – сказал он соткавшемуся из воздуха ангелу за плечом, – им слишком сложно отказаться от жизни, которой они жили всегда. Но ведь что-то нужно менять?

– Возможно. – Ангел переместился к окну, подставив крылья под лучи солнца. Он, вероятно, питался ими. На лице его отразились блаженство и нега.

– Но ведь, проживая жизнь впустую, они теряют время и шанс найти истину?

– Не всё так просто, – ответил ангел не сразу, – многие не могут обойти преграду, поставленную перед ними.

– Но кто её ставит и зачем?

Ангел улыбнулся и ничего не ответил.

– Что же ещё мы можем сделать? – Василий допил чай, вытащил сигарету и закурил. Из вихрей дыма, подвластные его воле, начали вырисовываться невероятной красоты картины. Они таяли и снова сплетались в трёхмерные полотна, подпитываемые новыми серо-белыми клубами.

– Что делает людей стадом? Что их отупляет? – прогудел холодильник из своего угла. Все обернулись к нему и задумались.

– Водка! – сам ответил удивительный бытовой агрегат. – Я лично пострадал от этого. Меня, например, когда собирали на заводе, двое пьяных работников бракованным сделали. Там не докрутили, здесь не пережали, не знаю, как они схалтурили, но чувствую, что что-то во мне не то…

«Samsung» задумчиво замолчал, и надпись «Cool Tech Bio» на дверце его морозильного отсека подрагивала в лучах пробивавшегося в окно света.

– Он прав: водка отупляет сознание, – подтвердил Василий, – это нужно исправить!

Ангел безмолвно согласился. От него будто отошла колеблющаяся волна, и атмосфера в кухне стала совсем другой, словно ракурс света поменяли. Создалось впечатление, будто все предметы потеряли свою суть. Вроде бы всё было так же, как и всегда, но, с другой стороны, совершенно по-другому. Стены поплыли, размываясь брошенной в серную кислоту бумагой, кухонный стол, оплавившись воском, растёкся по полу, люстра распалась на атомы, исчез потолок, и все трое вдруг очутились на Пушкинской площади в Москве.

Площадь была полна людьми. С раннего утра здесь собралась толпа митингующих граждан. Все выкрикивали возмущённые реплики по поводу прекратившего поступать в их дома устойчивого телесигнала, без которого жизнь стала бессмысленной и пустой. Они простирали к небесам плакаты с лозунгами, многие из которых были довольно оскорбительны. Кричали, пытаясь сломить милицейский кордон, и для храбрости многие обильно выпивали бесплатную водку, подвезённую на грузовике предприимчивыми конкурентами правящей власти. Для них это был ещё один шанс закрепить свой шаткий авторитет в подпитанном алкоголем биомесиве толпы.

Василий прочитал несколько надписей на плакатах, торчащих среди моря голов, как парусники.

Надписи были решительные:

«Верните народу сериалы!»

«Даёшь ток-шоу вместо помех!»

«Правительство – в отставку, Элладу Вознесенскую – на экран!»

Тут же мелькали не вполне понятные лозунги:

«Не допустим, чтобы из нас делали болванов!»

«Президент – ставленник СМИ!»

«Нас давно лишили нормальной жизни – теперь нас лишают мечты!»

Троица, странным образом не замеченная никем, появилась рядом с трибуной, на которой стояло несколько раскрасневшихся людей в деловых костюмах, заметно изнывающих от жары и волнения. Это были представители власти, должные объяснить причину исчезновения телевидения в стране. Как оказалось, не только в Москве, но и во всей России телевидение, по непонятной причине, в одночасье исчезло. И хотя во многих городах огромной державы существовали свои собственные трансляционные башни, системы кабельного и спутникового телевидения, это не спасло ни один город от страшной участи.

Специалисты недоумевали, почему исправное оборудование отказывается работать, хотя по всем законам логики работать должно. Собирались комиссии, состоящие из лучших специалистов в области радио– и телесистем. Велись вычисления, выдвигались гипотезы, но телесигнал не шёл, плёнки с записанными передачами размагничивались, цифровые носители «висли», вызывая системные сбои дорогостоящей аппаратуры, и никто не был в силах изменить катастрофическое положение вещей.

Среди митингующих было много активистов и представителей из различных городов необъятной Родины, и все считали виновниками трагедии президента в частности и правительство в совокупности.

Никто из людей, даже те, кто видел последнее, перевернувшее безмятежную жизнь граждан с ног на голову телешоу, не узнали появившихся из воздуха настоящих виновников краха останкинского чуда архитектуры.

Впрочем, узнать их было сложно. Василий отчего-то совсем не был похож на себя, он предстал в виде пузатенького невысокого старичка-профессора в белом халате, пенсне, с окладистой бородой и металлической указкой. Ангел тоже вовсе не походил на себя, то есть на небесное создание. Он появился в образе невысокого, худощавого и очень бледного молодого человека. Преобразившийся ангел нёс перед профессором-Василием большой плазменный телевизор на треножнике. Никто, конечно, не догадывался, что телевизор – на самом деле невероятным образом изменившийся холодильник марки «Samsung». Единственное, что было общего между двумя электробытовыми приборами – марка производителя.

– Пропустите профессора! Разрешите пройти! – требовательным голосом разгонял столпившихся у трибуны омоновцев молодой человек с телевизором. На вид он казался крайне хлипким, однако громадный телевизор нёс на удивление легко, словно тот был из картона. Омоновцы, хоть и не были предупреждены о визите какого бы то ни было профессора, послушно расступались, пропуская вперёд процессию. Вероятно, её деловой и крайне озабоченный вид не вызывал ни малейшего подозрения у представителей силовых структур. Преобразившаяся троица взобралась на трибуну и, бесцеремонно прервав оратора, объясняющего толпе, что проблемы с телевидением лишь временные и скоро всё станет, как прежде, протиснулась к парапету. Молодой человек установил телевизор на треножник, развернув его к ревущей толпе, и включил. Экран моргнул и, на удивление всех собравшихся, не исказился помехами, а засиял приветливой картинкой, изображавшей сердце столицы – Кремль.

Это подействовало на собравшихся гипнотически. Рёв толпы тут же смолк, и тысячи глаз уставились на единственный в стране работающий экран так, будто смотрели на божество, снизошедшее с небес.

– Граждане! – проговорил в микрофон профессор-Василий. – Разрешите, раз уж вы все здесь собрались, – будто извиняясь за что-то неприличное, начал он, – продемонстрировать вам один исключительно занимательный видеоролик.

В толпе не нашлось ни одного, кто бы воспротивился предложению.

– Спасибо! Итак, всем вам хорошо известен этот продукт. – Профессор направил указку в сторону экрана. Тут все увидели, как камера быстро отъезжает от панорамы Кремля, превращая её в этикетку, наклеенную на большую квадратную бутыль. Все без труда узнали дорогой сердцу каждого напиток. Это была водка. На множестве лиц появилась благоговейная улыбка, кто-то, кому не досталось халявного пойла из грузовика, рефлекторно сглотнул слюну, кто-то просто смотрел влюблённо и жадно.

– Так вот, – продолжил профессор, – мной получена некая бактерия, названая «Аннигиляционный освинариус», смысл жизни которой заключается в поглощении и переработке этилового спирта путём изменения его химического состава!

Люди начали непонимающе переглядываться, силясь сообразить, каким образом бактерия, поглощающая алкоголь, может вернуть им уничтоженную телебашню, но многие, глядя на работающий телеэкран, вдруг наполнились трепетной надеждой на чудо.

– Стоит только выпустить её в атмосферу, – при этих словах профессор вытащил из кармана халата небольшую склянку с розоватой жидкостью и потряс ею, словно колокольчиком, – и она мгновенно распространится на тысячи километров, вступив в реакцию с кислородом…

– Извините, э-э-э… – К странному учёному подошёл один, самый красный и потный из властьпредержащих, которого оторвали от пламенной речи.

– Профессор Васильев, – представился старичок, сверкнув пенсне.

– Вы, собственно, зачем это? – Подошедший уставился подозрительно. – Вы от какой организации?

– Вам неинтересно? – обиделся псевдоучёный. – Но ведь вас это касается напрямую!

– Меня? – изумился политик.

– Именно вас. Вы же очень любите водку, – сказал «профессор» утвердительно, словно знал наверняка.

– С чего вы взяли… да что вы себе позволяете?.. – возмутился представитель власти и завертелся, ища поддержки у коллег. – Кто вы такой, в конце концов?..

– Профессор Васильев, – напомнил пузатенький старичок. – Кстати, на память водка оказывает весьма пагубное воздействие, – назидательно проговорил он.

– Кто его пустил!? – грозно прокричал слуга народа, и из его нутра донёсся отчётливый спиртной запашок. Он и правда был охоч до сорокоградусной, каждый день регулярно поправляя с её помощью расшатанные бурной политической деятельностью нервы, и от потребления коей был вечно бордовый и опухший лицом.

– Очень рекомендую посмотреть ролик, – посоветовал невозмутимый «профессор», указывая на экран телевизора.

Политик, вытаращив глаза, в которых плясали бешеный танец молнии гнева, рефлекторно повернулся к экрану. В этот самый момент заставка с бутылкой сменилась расплывшимся розовым пятном.

– Это бактерия «Аннигиляционный освинариус», – пояснил «профессор», тыча указкой в колышущийся на экране объект, – сейчас она находится в изолированном состоянии и, выражаясь обыденной терминологией, попросту спит. Но стоит разбудить её, выпустив в окружающую среду, произойдёт кое-что весьма интересное. – Он загадочно улыбнулся.

На экране появилась склянка, в точности такая, какую «учёный» держал в руке. Открылась пробка, и произошло странное. На экране миллионы бактерий словно сошли с ума, они затрепыхались и моментально вырвались из склянки, как забытый хозяйкой на плите бульон. Розовые крапинки в секунду смешались с воздухом и полетели во все концы света, что было мастерски продемонстрировано анимационно. Тут же на экране появилась бутылка водки.

– Пока водка находится в закрытой бутылке, – прокомментировал псевдопрофессор, – бактерия ей не страшна, но стоит открыть, – тут пробка на экране сама собой отвинтилась и возникшие розовые стрелочки указали, как бактерии из воздуха внедряются внутрь стеклотары, – водка моментально теряет весь содержащийся в ней алкоголь…

Толпа панически ахнула, а у представителя власти нервно дёрнулась щека и защемило где-то внутри, под сердцем.

– … но зато, – продолжал комментировать «профессор», – она приобретает другое интересное свойство. Свойство, надо признаться, поразительное. Причём самое восхитительное, что вкус водки остаётся совершенно таким же, каким и был раньше. И ничего не подозревающий человек даже не узнает, что пьёт совершенно иной напиток, – тут он хихикнул, как нашкодивший мальчишка, – разве что почувствует лёгкий малиновый аромат.

– Что за свойство? – вскричал политик, внутренне понимая, что жуткий профессор изобрёл что-то, могущее повлиять на его личное жизненное счастье кардинально. – Что с ней станет!!!???

– Вопрос надо ставить по-другому, – поправил «учёный старичок», ехидно прищурившись, – что станет с тем, кто этой водки выпьет?..

– Что? Что с ним станет? – взревела толпа.

– У того, кто выпьет этой модернизированной водки, есть три пути! Первый и самый заманчивый – это прозрение! Сознание человека изменится, и он познает суть вещей. Второй, самый типичный – это возникновение свиного пятачка вместо носа и крайне сильное нежелание передвигаться горизонтально, а также моральная деградация! Фактически превращение в свинью. Ну, а третий – это, как ни печально для многих, глубокий, безмятежный и, заметьте, абсолютно трезвый сон, после которого желание пить пропадёт. А уж кому что выпадет, зависит лишь от интеллектуального и духовного уровня употребившего!

С минуту все молчали, глядя то на экран, где изображался человек на четвереньках с глупой свинской физиономией, то на «учёного», поглаживающего седую бородку.

– Да он ненормальный, – выкрикнул в микрофон опомнившийся слуга народа. – Это же бред! Белая горячка! Ну-ка, – скомандовал он омоновцам, – держите этого полоумного!

Послушные властной воле, люди в форме полезли на трибуну.

– Спокойно! – крикнул фальшивый профессор. – Или я её разобью! – Он поднял над головой склянку с розовой жидкостью.

Омоновцы в нерешительности остановились и вопросительно посмотрели на отдавшего приказ. Тот изобразил на лице эмоцию, прочесть которую можно было по-разному: то ли озлобленность, то ли вымученная жалость, то ли просто у политика в момент скрутило живот и ему нестерпимо захотелось в уборную.

– Да вы что! – заорал он. – Вы что, верите в этот бред? Хватайте старого идиота!

Омоновцы дружно кивнули, словно куклы на верёвочках, и ринулись к учёному. Но тот, ничуточки не испугавшись, улыбнулся и медленно разжал пальцы.

Все, кто находился на площади, проследили за падением стеклянного сосуда, и увидели, как он разбился на мелкие кусочки. Жидкость, брызнувшая фонтанчиком, вспенилась и растаяла в воздухе. Спустя ничтожное количество времени каждый присутствующий почувствовал, как его носа на мгновение коснулся лёгкий малиновый аромат. Впрочем, запах тут же исчез. Омоновцы схватили «сумасшедшего учёного» и его помощника, а заодно и телевизор, который теперь демонстрировал лишь чёрно-белые помехи, как и миллионы других телеприёмников в стране.

– В отделение их! – командовал политический деятель. – Мы их за попытку терроризма! И выясните, кто он такой, этот профессор Васильев!

Омоновцы подтащили задержанных к машине и затолкали вместе с телевизором внутрь.

Ананасовый

Майор Загробулько проснулся поздно. Была суббота, и официально у майора был выходной, но в связи с печальными событиями Вифа Агнесович предполагал всё равно заскочить в участок, узнать, не прояснилось ли чего нового относительно совершивших преступление фокусников, нет ли новых данных о ремонтных работах в башне, и заодно, возможно, выпить в компании сослуживцев. Загробулько сладко потянулся, скинул с массивного, поросшего рыжеватой шерстью тела пуховое одеяло, под которым спал в любое время года, и, осмотрев себя критически, решил, что надо бы похудеть. Такие мысли приходили майору в голову чуть не каждое утро. Он встал, нацепил тапочки и, покачиваясь со сна, побрёл в ванную выполнять утренние процедуры.

В час двадцать пять Загробулько открыл дверь своего кабинета, сел за стол и вызвал старшего лейтенанта Василькова. Тот явился очень скоро, снова сиял глазами, излучая счастье, и Вифлеем подумал, что Васильков, скорее всего, влюблён в какую-то прекрасную молодую девицу, которая, несомненно, отвечает ему взаимностью. На секунду в трёхлитровой голове заскулила бездомным псом тоска одиночества, но Загробулько быстро спугнул её, обрушившись на подчинённого вопросом:

– Что вам удалось узнать, старший лейтенант?

– Относительно башни, – радостно сообщил Васильков, – информация такая. Ремонтные работы накануне происшествия действительно велись. Во-первых, шла замена тросов и установка новых подъёмников, этим занималась датская строительная компания, специализирующаяся на лифтовом оборудовании, – он заглянул в папку, что была у него в руках, – фирма «Бьюти Стоун». Субподрядчиком с нашей стороны выступал некий строительный трест «Латунь». Во-вторых, велись работы по укреплению железобетонного ствола башни. Этим занималась другая иностранная фирма «Stels-77», но самое интересное, что субподрядчик здесь опять же пресловутый трест «Латунь».

– Так, так… – Трилитр улыбнулся, почесав свой удивительный, с точки зрения патологоанатомов, затылок.

– Я узнал, – продолжил неунывающий Васильков, – местонахождение главного офиса ООО «Латунь». – Он протянул майору листок с адресом. – Генеральный директор – Иван Афанасьевич Берг, сорока пяти лет, проживает в Москве по адресу Кривоколенный переулок, дом… – старший лейтенант указал глазами на листок, переданный Загробулько, – …там написано…

Майор кивнул.

– Сейчас пробиваем их банковские операции на предмет поступления крупных наличных средств.

– Молодец! – искренне похвалил Загробулько.

Васильков просиял ещё больше, хотя, казалось, это совершенно невозможно.

– Фотороботы преступников разослали во все службы, включая Интерпол. Также выясняем модель холодильника, известно, что это «Samsung», бытовая серия. К нам в прошлом году ввезено было пять тысяч холодильников этой линейки. Три тысячи из которых проданы в Москве.

– Отлично! Ты это всё за один день разузнал?

Васильков ответил лишь блеском глаз.

– Хвалю, старший лейтенант! – Вифлеему было невероятно приятно осознавать, что работает рядом с ним такой первоклассный сыщик.

«А ведь он далеко пойдёт», – подумал Загробулько мечтательно, и ему вдруг представилось, как он, старый и обрюзгший, всё ещё майор, стоит на ковре перед возмужавшим Васильковым – генералом, и подобострастно докладывает о криминогенной обстановке в столице. Вифа Агнесович поморщился, прогнав страшное видение, и, сам того не желая, почтительно спросил:

– Что ещё, Василий Андреич?

Старший лейтенант насторожился, но сияния не погасил, а осторожно ответил:

– Сегодня собираюсь встретиться с известнейшим иллюзионистом Мучачесом Гио. Он вечером будет в «Домодедово». Прилетает с гастролей по Европе. Ну, а потом думаю заняться Бергом – гендиректором треста.

– Знаешь, что, ты давай-ка пока ограничься фокусником, а с Бергом я сам побеседую. – Загробулько снова придал голосу подобающую окраску и нахмурился, будто думал о чём-то масштабном.

– Слушаюсь!

– Так, ну, с этим всё понятно, теперь надо бы решить другой вопросик…

Васильков прищурился. Он знал, что означала эта фраза. А означала она только одно: что сегодня выходной и было бы совсем недурно собрать коллег в кабинете, да и под хорошую закусочку, под холодненькую водочку, посидеть пару-тройку часиков, беседуя на отвлечённые темы о бытовом, о житейском, о приятном сердцу.

– Каюмова с Профонасенко видел минут пять назад, – ответил сообразительный Васильков, – Семирядцев тоже здесь должен быть, ну, и, конечно, Верочка…

При упоминании о Верочке, молодой следовательнице-стажёрке, у Загробулько сладко засосало под лопаткой и на щеках зажёгся румянец. Вифа Агнесович был по-мальчишески влюблён в рыженькую стройную милиционершу и пытался безуспешно это скрывать.

– Отлично, – занервничал майор и выудил из кармана несколько смятых купюр, которые протянул Василькову. Тот кивнул и прытко покинул кабинет, а Вифа Агнесович погрузился в негу мечтаний, смыслом которых была практикантка Верочка.

Через полчаса рабочий стол Загробулько был покрыт белым листом ватмана и искусно сервирован водкой «Стольная», красным вином «Киндзмараули», маринованными огурчиками, салатами в пластиковых лотках, нарезанной колбаской, сыром, блестящими оливками и тремя пакетами ананасового сока.

– Зачем три ананасовых купили? – причитал Профонасенко, кривясь небритым лицом.

– Да что тебе, не всё равно? – отвечал Васильков, счастье которого, по всей вероятности, было безграничным.

– Не люблю я его! Лучше б апельсиновый или виноградный.

– Хватит вам, мальчики, – нежно, словно пела, утихомиривала спорщиков Верочка, а Загробулько, красный и смущённый, не смел на неё смотреть.

– Выходит, тебе, Вифа Агнесович, башню поручили? – ухмыляясь, спросил Варлам Каюмов, старший по особо тяжким.

– Мне.

– Да-а… ну и как? Версии, гипотезы есть? – насмешливо продолжал издеваться Каюмов.

– Есть, – гордо ответил майор. – А ты, наверное, тоже полагаешь, что это дело рук нечистой силы?

– Да тут и нечего полагать, – включился в разговор капитан Семирядцев, – такое ни одному человеку не под силу. Ты же туда сам ездил, всё видел своими глазами?

– А кто сказал, что это дело рук одного человека? – выдал аргумент Загробулько. – Я как раз и утверждаю, что это заранее спланированная и очень хорошо профинансированная диверсия. И осуществили её не эти три… шута гороховых, а … – тут майор встретился взглядом с искрящимися перламутровыми глазками Верочки, которая несколько распутно смотрела на Вифу Агнесовича, покусывая персиковые губки, и потерял нить размышлений. Он покраснел, и по трёхлитровому его затылку пробежали мурашки.

– Ладно, приступим, – Профонасенко взял бутыль водки, отвинтил пробку и разлил всем в гранёные стаканы. Верочке он налил вина, посмотрев на неё при этом так, что Загробулько захотелось его придушить сию же секунду.

– Давайте за наши, как говорится, силовые органы! – двусмысленно провозгласил Профанасенко. В ответ на что Верочка слегка подрумянилась и зачем-то скосила прелестные глазки на низ живота Вифы Агнесовича. Тот смутился крайне, одним махом выпил, секундно ощутив малиновый аромат, вовсе водке не свойственный, и следом проглотил дольку лимона. По примеру майора выпили и остальные, также закусив цитрусовым фруктом, а Профонасенко ещё и икнул неприлично.

– Погода-то какая! – воскликнул Васильков, посмотрев в окно, где зеленела гудящая Москва. – На рыбалку ехать надо, на Клязьму!

– Да какая Клязьма, к чёртовой матери, – отмахнулся Профанасенко, у которого водка явно не пошла, – там рыбы-то нет, одни пиявки.

– На Байкал бы поехать, – мечтательно задумался Варлам Каюмов, – там природа!..

– Да, природа там, говорят, безумно красивая, – поддержал майор, чувствуя, что странная какая-то водка, – а главное, чисто, и нет этого мельтешения городского. – Он устало зевнул.

– Не, я бы лучше в Арабские Эмираты махнул, – раскрасневшись и слишком уж пьяно для одной-то рюмки, прохрипел Профанасенко, – там шубу жене куплю в три раза дешевле! – Он схватил водку и, налив почему-то только себе полный стакан, тут же выпил, пролив по краям рта две струйки, после чего скривился жутко, словно стухший грейпфрут.

– А другим налить? – удивился Семирядцев, как и майор, сонно зевая.

– Чево? – не сообразил сразу коллега, лицо которого стало отчего-то неприятным. – А-а-а-а… ща… – Он налил остальным, пьяно елозя окулярами зрачков по Верочкиным коленкам. Она, видя это, попыталась отстраниться от похотливого сального взгляда и призывно посмотрела на Загробулько.

Тот, чувствуя совершенно необъяснимую сонливость, встряхнулся и заступился за богиню своих грёз:

– Ты чего, нажрался, Профонасенко? С одного стакана, как свинья!

Коллега поднял лиловое лицо и, фонтанируя слюной, осоловело прохрюкал:

– Сам ты свинья… Трёхлитровая!

Загробулько, услышав унизительный эпитет, произнесённый в его адрес при Верочке, вскочил и хотел со всего маху треснуть коллегу в нос, как вдруг увидел, что у того вместо намеченной мишени вырос свиной пятачок, из которого донеслось что-то булькающе-матерщинное. Пыл майора сразу остыл, и он с ужасом замер, указывая на Профонасенко дрожащим пальцем. Впрочем, указывать было необязательно, потому что вся компания и без подсказки майора также созерцала кошмарную рожу коллеги.

Верочка, вскрикнув, вскочила и выбежала из кабинета, оставив дверь нараспашку. Васильков, глаза которого отчего-то стали лучистыми и пронзительными, искренне рассмеялся и, встав из-за стола и ни слова не говоря, спокойно вслед за сбежавшей практиканткой вышел в коридор. А остальные участники пирушки, в том числе и майор, провалились в глубокий сон. Не уснул только превратившийся в свиномордого Профанасенко. Он спрыгнул со стула и на четвереньках, шатаясь, выбежал в коридор, визгливо матерясь и хрюкая.

Ангел

Елисей отшатнулся бы, но в его положении это было никак невозможно. Он упирался в стену спиной так сильно, будто хотел её проломить. Жуткий оборотень с соколиной головой, вдруг открыв крючковатый клюв, скрипуче закаркал, и Елисей понял, что это его смех.

– Да ведь ты же меня не узнаёшь?

Елисей, не в силах выдавить из себя ответ, замотал головой, подтверждая гипотезу птицеголового.

– Гор я, – снова улыбнулся тот, – сейчас, правда, для простоты общения зовусь Егор.

Птицеголовый вдруг встряхнулся, как собака, вылезшая из воды, и Нистратов увидел, что он уже вовсе не человек-мутант, словно бы жертва радиации, а обыкновенный мужчина, лет тридцати – тридцати пяти, кавказкой внешности, с ярко выраженными птичьими чертами лица.

– Тяжело тебе придётся, Носфературс, – посочувствовал Егор, – ты же сейчас обычный человек.

– Да, – подтвердил лысый в пиджаке, – это проблема…

– Я… мне… мне сказали… – начал дрожащим голосом Елисей.

– Ты, друг дорогой, сейчас успокоиться должен, и выслушать, что тебе давнишние товарищи скажут, а потом уже заикаться будешь, – произнёс наставительным басом стоящий позади Гора толстяк с шестью руками.

Нистратов, ничего не понимая, кивнул и немного успокоился, осознав, что убивать его пока никто не собирается. Не понимал он одного: почему эти странные личности являются его давнишними друзьями? Он нервно заметался взглядом, будто выискивая кого-то знакомого в толпе, но натыкался только на невообразимые физиономии, с интересом его рассматривающие. И тут ему вспомнился недавний сон, где также происходило какое-то странное собрание, и где он улизнул через люк в полу, встретившись с постоянным персонажем своих сновидений ИниПи Форгезо. Что-то внутри подсказало ему возможную связь между сюрреалистическими сновидениями и происходящим сейчас. Нистратов собрался, почти перестал дрожать, и тихо спросил:

– А ИниПи? Форгезо? Вы его, случаем, не знаете?

Гор снова улыбнулся треугольно, хоть и выглядел теперь человеком, и, положив Елисею на плечо руку, ответил:

– Ну вот! Молодец! Значит, не всё забыл.

Нистратов будто знал, что ответ будет таким.

– А кто он? – нетерпеливо выпалил Елисей.

– Он твой Альтерфлюаристент.

– Кто? – Брови исследователя кургана полезли на лоб, как две испуганные кошки на забор.

– Проще говоря, твоё Альтер-эго, Альтерстент – помощник в нематериальной сфере.

Нистратов ничего не понял, но зато удостоверился в давних подозрениях, что сны его несут гораздо большее, чем пустую бессмыслицу, полную абстрактных образов и необъяснимых понятий.

– Так значит, крылья и «кирпич сознания» у тебя здесь? – спросил лысый, показывая на сумку.

– Крылья там, – закивал Нистратов, – а что значит «кирпич сознания»?

– После объясню.

Лысый оратор взял сумку и кивнул Елисею, приказывая следовать за ним. Существа вновь расступились, образовав проход, по которому и двинулся облачённый в малиновый пиджак. Голова его, выглядывающая из красного воротника, сзади напоминала матовую запылённую лампочку.

Елисей несмело последовал за ним.

Они дошли до трибуны, сопровождаемые взглядами собравшихся, и повернули налево, где Елисей увидел проход, ведущий в тёмное помещение.

Помещение было небольшим. У стены стоял источающий неяркий свет столик и два кресла по бокам. Лысый поставил сумку на стол и сел в кресло с плохо скрываемым блаженством. Елисей присел в другое и опасливо огляделся. Комната казалась ничем не примечательной, впрочем, из-за полумрака толком разобрать ничего было нельзя. Но провожатого Нистратов видел отчётливо.

– Итак, начнём с того, – заговорил лысый, глядя Елисею в глаза, – что ты вовсе не тот человек, которым себя мнишь. По существу, ты и не человек…

Елисей вздрогнул, и у него на секунду закружилась голова.

– … но в силу некоторых обстоятельств этого не помнишь, – лысый сказал это с интонацией, в которой Нистратову послышался упрёк, – впрочем, это был твой личный выбор, – собеседник Елисея задумался, – и мы не в силах тебя винить, тем более винить тебя сейчас, когда ты стал обыкновенным смертным.

– Вы извините…

– Метатрон, – представился лысый в пиджаке, – а тебя, если ты ещё не понял, по-настоящему зовут Носфературс…

– Носфературс? А кто такой старик с хвостом? – чуть не выкрикнул Елисей, чувствуя, что теперь ему всё объяснят популярно.

– Полковник Фэб? Тот, что направил тебя?

– Да!

– Он посредник, сейчас исполняет роль нашего агента на Земле. В связи с событиями последних дней ему было поручено найти тебя. А вообще, до этого, полковник Фэб числился божеством – олицетворением похоти, зависти и корысти, а также заведовал отделом половых извращений.

Нистратов-Носфературс отчего-то покраснел и снова ничего не понял.

– Но он ведь не дьявол? Правда?

Тут Метатрон посмотрел на Елисея глазами человека, объясняющего принцип термодинамики червяку. Не удержавшись, он рассмеялся искренне и даже как-то надменно, отчего Елисею почему-то стало стыдно. Он отвернулся от трясущегося на кресле лысого насмешника и погрустнел.

– Ты ведь, наверное, боишься дьявола, – сквозь слёзы прозвенел, как треснутый колокол, Метатрон, – как и все люди?

Нистратов не ответил. Выглядел он крайне обиженным, как ребёнок, не получивший заслуженную сладость. Выпучив губы, Елисей, застывшими глазами созерцал пол.

– Извини, – успокоился Метатрон, – просто у нас с тобой в чём-то схожие судьбы, в точности до наоборот. Ты сначала был ангелом, а потом стал человеком, а я как раз раньше был человеком, а стал…

– Ангелом? Я был ангелом?

– Был, – кивнул Метатрон.

– Как такое может быть? Я в церкви-то, может, всего два раза в жизни был…

– А при чём тут церковь? Ты себя с какого возраста помнишь?

– Я… – Нистратов задумался, – я в аварию в детстве попал…

– Так-так… в аварию, значит? В горах, да? Автобус разбился, все погибли, а ты один остался и память потерял?

– Откуда вы знаете?

– И шрамы у тебя на спине из-за аварии, наверное?

Елисея бросило в жар. У него и правда после аварии, в которой погибли его родители, а сам он еле выжил, остались два страшных шрама вдоль позвоночника.

– А как ты думаешь, чьи это крылья в сумке?

Елисей посмотрел на лежащую мешком сумку, вспомнил, как впервые открыл её, как ощутил зыбкое воспоминание чего-то неуловимого, вспомнил свои шрамы, которые с некоторым отвращением разглядывал порой в ванной, выгибая шею, словно лебедь, выклёвывающий паразитов, и в голове у него вдруг всё сложилось.

«Крылья-то мои!», – понял он испуганно и растерянно.

– Твои! – подтвердил Метатрон.

Он встал с кресла, вышел в центр полутёмной комнаты и вдруг изменился невероятным образом. Перед Елисеем теперь стояло существо, сияющее, как утреннее солнце. Оно было огромным, но непонятным образом умещалось здесь. Ровно тридцать шесть белоснежных крыльев выплёскивалось из-за его спины, тело его сияло пламенем небесного огня, от него летели молнии и штормы, кружась вихрями искр. И смотрело это божественное создание на ошеломлённого Елисея множеством сияющих таинственными звёздами глаз.

Тибет

Человек напротив курил огромную сигару, которая так сильно напоминала останкинскую телебашню, что Вифлеем Агнесович не удержался и спросил прямо:

– Зачем вы это сделали?

Попутчик косо посмотрел в окно, на мелькающий серый пейзаж, и озарился таинственной, еле заметной в темноте улыбкой, которая означать могла всё что угодно. Он затянулся, долго и смачно вкушая дым, так, что сигара осветила его губы зловещим алым огнём, и, выпустив невозможное облако дыма, будто внутри у него пылал пожар, ответил изумлённо:

– Вы, уважаемый Вифа Трилитрович, к чему клоните?

«Откуда он меня знает?», – испугался Загробулько. Майор, хоть и сидел совсем рядом, никак не мог рассмотреть лицо незнакомца: то дым сигары мешал, то он необъяснимым образом смазывался, будто теряя резкость, то широкополая шляпа кидала тень на лицо, полностью скрывая черты.

– Скажите, – тревожно говорил Загробулько, – зачем? Зачем это понадобилось? И почему вы её курите?

– Она так сама хочет! Вы, уважаемый Литр Трилитрович, не пугайтесь. Всё образуется!

– Нет, вы меня не понимаете! – Загробулько нервно придвинулся к незнакомцу, но лицо по-прежнему оставалось скрытым клубами курения и тенью шляпы. – Мне очень это странно! Как это получается?

– Это космического уровня загадка! – Незнакомец вдруг вытащил из кармана бумагу жёлтого цвета в блестящих крошках, сияющих микроскопическими огнями, развернул её и торжественно прочитал:

Всякий, кто суть вселенскую вознамерится

Аршином ничтожным постичь, – мракобес и пустопорожняя блоха!

Но всякий, кому откроется послание небесное

И проникновение величайшее, – угоден и заслуживает!

Он свернул бумагу, поджёг её от сигары, и она сгорела в один миг, будто пропитанная селитрой, разбросав искры, как крошечный салют. В этот миг в пламени Вифе Агнесовичу почудилось лицо незнакомца, и было лицо это больше чем странно. Под шляпой сидел ребёнок лет десяти, невероятно мордастый, словно хряк, с чёрными густыми усами. Загробулько вздрогнул, и тут дверь купе открылась, явив на порог священнослужителя в рясе, фуражке контролёра и с сумкой поперёк живота. В руках он держал дырокол для билетиков и смотрел выжидающе на пассажиров.

– Ну-с? – произнёс он деловито. – Предъявлять будете?

В ответ на это мордастый ребёнок снял шляпу, и оказалось, что он абсолютно лысый. Сложив пальцы в крестное знамение, он запричитал по-старушечьи:

– Во славу господа нашего всемогущего, Архангелов его и Останкинской телебашни, предъявляю на свет истинный крест божий и душу, не оскоплённую грехом! Верой и правдой, отец всемилостивый, служу я! Верой и правдой!

Сказав это, жуткий усач перекрестился и молитвенно сложил ладони. Кондуктор в рясе пропел басом:

– Боже, царя храни!

И повернулся к Вифе Агнесовичу с вопросом:

– Ну-с?

Загробулько понял, что ни одной молитвы он не знает, а от этого стало ему невозможно стыдно и неловко. Он откашлялся, и виновато, как ученик, не знающий урока, опустил глаза.

– Экай ты татарин! – с чувством произнёс священнослужитель и, плюнув под ноги, хлопнул дверью. Вифа Агнесович, чувствуя, что обидел его непростительно, вскочил и кинулся за дверь, но увидел, что странного кондуктора и след простыл. Проход был пуст, за окном мелькала обворованная осенними ветрами российская природа; поваленные высоковольтные столбы, ухабы, покосившиеся домишки и мутное небо, грязное, как нестиранное бельё. От этой картины Загробулько пронзила тоска и вселенская печаль. Он заплакал и в слезах проснулся у себя дома, в постели, в форменных брюках и кителе.

Открыв заспанные глаза, он сел на кровати и ощутил, что голова его вовсе не шумит, не болит и не кружится. Наоборот, состояние было удивительно бодрым и ясным. Хотя отчётливо Загробулько вспомнил, что накануне пил он водку с сослуживцами, и пили они, вероятно, так отчаянно много, что один допился прямо-таки до свинского состояния. Перед Вифлеемом будто нарисовалось лицо коллеги с мерзким свиноподобным рылом.

«Что же это творится?» – задумался майор. Осмотрев помятую форму, он встал с кровати и, странным образом не ощущая и капли похмелья, учуял запах приготавливаемой на кухне еды.

– Ну, здравствуйте, гражданин следователь! Майор-алкоголик! Как вам спалось? – На кухне вовсю хозяйничала двоюродная сестра Вифы Агнесовича, Капитолина.

– Нормально спалось, – пробубнил он, принюхиваясь к чарующим сознание запахам, доносящимся из скворчащей сковородки.

– Да уж, надо думать… Двое суток беспробудного сна… – Она недоговорила, потому что увидела, как у брата два маленьких, слегка розоватых спросонья глаза превратились в чайные блюдца и он по-рыбьи стал хватать ртом воздух, будто пытался надкусить невидимый батон докторской колбасы.

– Ско-ль-ко? Двое суток? Да ведь… я…

– Сегодня понедельник, чтоб ты знал! Я на работу тебе позвонила, сказала: ты болен. Но они-то там в курсе, что за болезнь у тебя, вон уже и гостинец тебе передали, Степанцов завозил. – Она кивнула на подоконник, и Вифа Агнесович увидел трёхлитровую банку огурцов с болтающейся на скотче запиской. Приведённый в бешенство, он подошёл и, оторвав листок, прочитал: «Дорогому шефу от коллег! Поправляйтесь!»

«Ну, я им покажу!» – подумал про себя Загробулько, начиная внутренне трястись.

Через пять минут он хрустел подаренными огурчиками, поглощая приготовленную заботливой сестрёнкой жареную картошку с куриным шницелем.

А ещё через час Вифа Агнесович сидел в кабинете и кричал в трубку:

– Как это в Тибет? Зачем? Он что, сдурел? – То, что за последние пять минут узнал майор, повергло его в шок. Во-первых, выяснилось, что, так же, как и он, Семирядцев и Каюмов проспали двое суток, придя в себя только сегодня и явившись на работу растерянными и странными. Во-вторых, Васильков в субботу, сразу после их трагической пьянки, бросив все дела, улетел в Тибет, заявив дежурному Ключихину, что суета бренна и жизнь проходит впустую. И в-третьих, выяснилось, что превратившийся в свинью Профонасенко так и остался ею до сих пор, и его, боясь предъявить жене, заперли пока в карцере, где он орёт благим матом, требуя водки. Мало того, помимо Профонасенко, в свиней превратились ещё несколько тысяч человек, и в городе началась паника. Учёные подозревают, что имеет место эпидемия генного вируса, который, попадая в кровь, меняет ДНК, а те, кто больше доверяют слухам, рассказывают о странном профессоре, разбившем утром в субботу на Пушкинской площади склянку с какой-то заразой, действующей на водку и всех, кто её потребляет.

Новости обрушились на Загробулько, как рояль «Беккер», упавший с неба, придавив неподъёмной массой трёхлитровую голову решительно и моментально.

– Чёрт знает что! – Майор бессильно вышагивал по кабинету. Он решил разобраться с алкогольной мутацией после, а сейчас намерился ехать в офис треста «Латунь». Взяв листок с адресом, Загробулько тяжело вздохнул и покинул участок.

Вселенная

До отделения милицейский газик не доехал. Он резко остановился посреди дороги, задев блестящий серебристым корпусом «глазастый» Мерседес, закатившийся электронным плачем, и замер. Многие из тех, кто проходил мимо, увидели, как из машины выскочили сначала две странные хрюшки в облегающей жирные туши милицейской форме, а затем спокойно вышла странная компания, состоящая из молодого человека в красной кепочке, кого-то, наряжённого в чистые белые одежды, с удивительно правдоподобными крыльями за спиной, и неповоротливого холодильника, необъяснимым образом самостоятельно проследовавшего за двумя компаньонами до угла дома с вывеской «ОБУВЬ». Правда, никто не видел, что, завернув за угол, холодильник растаял в воздухе, словно мираж, вслед за провожатыми.

Никто в целом мире не догадывался о том, что исчезли они не навсегда. Не канули в небытие, не ушли в иное измерение, не материализовались на другой, неизведанной планете, а очутились в квартире одного ничем не примечательного двенадцатиэтажного дома, на кухне, где холодильник, включившись в розетку, тут же заурчал в дрёме, ангел, распахнув крылья, встал у окна, поглощая лучи, льющиеся с неба, а молодой человек, которого звали Василий, побрёл в ванную принимать душ.

Было это в субботу, сразу после инцидента на Пушкинской площади, где несколько тысяч разгневанных отсутствием телевидения в стране граждан устраивали демонстрацию протеста. С того самого момента, как выпала из рук Василия склянка, по всей стране сотни тысяч человек безмятежно уснули и видели загадочные сны. Тысячи очистили сознание от лишнего и напускного, изменившись духовно и потеряв цели, столь важные для них совсем недавно, взамен обретя совершенно новые. А ещё миллионы превратились в свиноподобных безмозглых тварей и стали бегать по улицам городов, пугая чудовищным видом прохожих.

Трое находящихся в квартире двенадцатиэтажного дома никак не проявляли себя до утра 27-го. За это время в Москве люди почти перестали пить водку и другой содержащий её производные алкоголь. Делали это только те, кто ничего не слышал о событиях на площади и не видел страшных превращений любителей сорокоградусной в отвратительных тварей. Без телевидения и алкоголя люди начали чувствовать себя как брошенные на необитаемом острове, потерпевшие крушение участники межатлантического круиза. Многие серьёзно занялись домашними заботами, семьёй, открыв для себя в этом массу интересного, что почему-то ускользало от их внимания раньше. Многие стали теснее общаться друг с другом на философские темы: о смысле бытия и разрушенной бесовским проявлением телебашне. Многие начали усиленно читать. Читать всё подряд и открывать для себя массу тайн, загадочных и таинственно-притягательных.

Правительством была в срочном порядке организована чрезвычайная комиссия по отлову свиномордых оборотней, среди которых, кстати сказать, оказалось крайне много известных и влиятельных людей. Со всего мира в Москву съезжались специалисты в области генетики, химии и психиатрии, призванные решить проблему. Президент лично выступил на Красной площади перед обеспокоенными гражданами с просьбой прекратить потребление продуктов на основе этилового спирта до выяснения причин мутации. И, что самое удивительное, многие просьбе вняли.

В понедельник утром из Германии прибыл известнейший генетик профессор Вольфштейн, который взял все мыслимые анализы у одного из превращённых. Превращённым, кстати сказать, оказался тот самый политик, что приказал задержать неизвестного профессора, разбившего склянку. Произошло это на квартире его любовницы, известной эстрадной певицы Катерины Лавандышевой. Политик, находясь в возбуждённом состоянии духа, чему причин было две: первая – чёртов профессор, и вторая – Лавандышева, – выпил рюмку столь любимого им напитка и почти моментально обернулся жирным хряком с налитыми кровью малюсенькими глазками. Его изловил милицейский патруль при попытке проникнуть в администрацию президента. Благо у политика с собой имелись все удостоверяющие личность документы.

Вольфштейн, проанализировав кровь и ткани несчастного, был изумлён крайне. Оказалось, что никаких генетических изменений у пациента не наблюдается, но зато присутствует лёгкий малиновый аромат в каждой взятой на пробу испытуемой частице. Этому феномену Вольфштейн объяснений не нашёл. Он вдруг почувствовал себя обескураженным и подавленным и не учёным вовсе, а полным профаном, занимающимся всю жизнь не наукой, а её иллюзорной частностью.

Тогда, то ли с горя, то ли эксперимента для, в присутствии лаборантов он сам выпил 70 грамм водки из лабораторной мензурки, и с чувством учёного, привившего себе неизлечимый смертельный вирус, начал ждать.

Спустя три минуты с Вольфштейном случилось совершенно необъяснимое с научной точки зрения действо. Глаза его, будто подпитанные изнутри, загорелись неведомым огнём, черты лица стали по-юношески прекрасны, морщины разгладились, словно смятую простынь отутюжили. И он, осмотрев присутствующих, скептически изрёк на безупречном русском языке, который до этого знал весьма посредственно:

– Вселенная – лишь слепок электроэнцефалограммы мозга Афрония Мартиросяна, известного несколько тысяч лет назад как Будда, и содержащегося сейчас в восемнадцатой палате отделения интенсивной терапии психиатрической лечебницы имени Кащенко!

После чего вышел из лаборатории и исчез неизвестно куда. Лаборанты-очевидцы утверждали, что при этом от немецкого профессора исходило голубоватое сияние и двигался он так плавно, словно ступал не по тверди кафельной, а по водной глади.

Примерно в то же самое время, когда немецкий профессор Вольфштейн покинул лабораторию института генетики, в одной из квартир обыкновенного двенадцатиэтажного дома, в Москве, проснулся молодой человек Василий. Он встал, сладко потянулся и вошёл в кухню, где, также проснувшись, вздрогнул холодильник марки «Samsung», оживший несколько дней назад по неизвестной причине. Сам Василий абсолютно не понимал, почему его самые невероятные фантазии обретают жизнь, отчего в серости его бытия появился ангел-хранитель, охотно выполняющий любые его прихоти, и зачем всё это происходит. Принял он всё как само собой разумеющееся. Может быть, потому, что всегда был мечтателем, а может, потому, что чувствовал в себе ещё что-то, кардинально отличающее его от миллионов простых людей. Он даже, честно говоря, не помнил, с чего всё началось. Когда он впервые увидел ангела во плоти, когда разговорился с холодильником, пожелав, чтобы тот стал его другом? По большому счёту, Василию это не казалось необычным, скорее забавным.

– Ну, что нового в мире? – спросил молодой человек, облокотившись лбом о гладь стекла. Окно кухни выходило во двор, где шумела лишённая телевизионных шоу Москва. Теперь людей на улицах было крайне много. Дома делать было нечего, и большинство, ощущая нехватку общения, проводили свободное время на улице.

Холодильник, звякнув бутылками на полке, прокатился по линолеуму и ответил надменно и гулко:

– Новостей-то не передают. Ни радио, ни телевидение не работают.

– Да-а… – Василий задумался, глядя в окно. – А газеты? Пресса ведь осталась.

– Ну, пресса в основном занимается слухами и домыслами, – важно заметил «Samsung», – тоже пудрит мозги людям.

– Интересно бы почитать…

Спустя пару минут Василий, нацепив неизменную кепочку, вышел из квартиры. Он дошёл до печатного киоска и увидел, что ажиотаж вокруг ларька колоссальный, примерно такой же, какой был возле грузовика с бесплатным алкоголем на Пушкинской площади в субботу. Только на этот раз люди были трезвыми, а потому вели себя сдержанней и даже интеллигентнее по отношению друг к другу. Василий протиснулся в толпу, и далеко не сразу ему удалось купить какую-то газетёнку. Называлась она «Время и Мы». На первой же странице Василий увидел заголовок, который не мог его не заинтересовать. Он вернулся домой.

– Посмотрите-ка, – он кинул газету на стол, – самолёт наш нашли…

– Не может быть! – обрадовался ангел. – Он подлетел к газете и, взяв тонкими пальцами издание, прочитал:

«Пассажиры пропавшего «Боинга» возвращаются домой и рассказывают невероятные вещи».

Дальше шла статья, в которой говорилось о том, что уже более тридцати человек из тех, кто летел в Адлер рейсом 1025, вернулись в семьи и рассказали родным, что никуда они не летали и ни о каком самолёте пропавшем ничего не знают. Но зато знают они много других интересных вещей, о которых им поведал случайно встреченный по дороге – кому с работы, кому просто во время прогулки – странный человек. Самым занимательным был тот факт, что все описали человека этого одинаково: высокий, с голубыми пронзительными глазами, длинной чёлкой и удивительной красоты перстнем на мизинце. А вот откровения от него каждый услышал различные.

Одному студенту он поведал, что тот станет президентом Америки, самым популярным за всю её историю, и погибнет в возрасте 57 лет от пули маньяка рок-звезды. Пассажирке со странной фамилией Леденец загадочный незнакомец рассказал о том, что она родит на свет мальчика с двумя головами, который откроет способ межгалактической передачи информации и будет обладать даром левитации. Ещё одна пассажирка рейса 1025 узнала от таинственного информатора, что она на самом деле – потомственная графиня, праправнучка графа Суворова, и что у неё есть родной брат, ей неизвестный. Что ей и её брату причитается огромное наследство, хранящееся сейчас во Франции, да ещё особняк в центре Санкт-Петербурга. Пассажирка теперь всерьёз собирается оспаривать на него права.

Все летевшие таинственным рейсом категорически отрицали, что совершали посадку на «Боинг» авиакомпании «Сибирь» 22 июля, и что вообще в этот день были в аэропорту Домодедово. На вопросы близких, где же тогда они пропадали почти всю неделю, вернувшиеся из небытия пассажиры отвечали невнятно и рассеяно, сами удивляясь, как это они несколько дней могли отсутствовать незнамо где, и все до одного винили во временной нестыковке таинственного высокого блондина с перстнем. Все они безоговорочно верили в то, что он рассказал, и ни у кого не возникло и капли сомнения, что предсказания могут быть обманом.

По заявлению директора авиакомпании «Сибирь», сам самолёт так и не был найден, как и его лётный состав. Учёные пытаются объяснить ещё один свалившийся на их голову феномен с научной точки зрения, выдвигая гипотезу о том, что самолёт попал в протуберанец пространственно-временного континуума, выкинув человеческих существ в будущее, а технику – в прошлое. В ключе этого они и усматривают изменения психики и галлюцинаторный эффект. Почему эффект этот выдал в сознание совершенно разных людей один и тот же образ блондина-предсказателя, учёные комментировать отказались, сославшись на то, что мировая история пестрит массой примеров коллективных галлюцинаций.

Но свою версию выдвигают и спецслужбы, подозревающие всех участников таинственного происшествия в сговоре и даче заведомо ложных показаний с целью умолчания факта продажи самолёта исламским экстремистам.

Всё это ангел прочитал с лёгкой улыбкой, и речь его текла спокойно и нежно, как весенний ручеёк.

– Но ведь мы просто спасли их от крушения! – удивился Василий.

– Да!.. – поддержал холодильник, слегка хлопнув дверцей от негодования.

– Всё правильно, – ответил ангел, – поэтому они ничего не помнят. Когда человек спасается от неминуемой смерти, память о предшествующих событиях стирается, потому что рвётся целеуказующая нить, и судьба нанизывается на новый жизнепровод.

– А о ком это они все говорят? – Василий указал на фотографию в газете, где был изображён фоторобот предсказателя, созданный по описаниям уцелевших от смерти.

– Это Архангел Михаил, он любит подшутить порой над смертными, пока они пребывают в его юрисдикции.

– То есть всё, что он им наговорил, неправда? – изумился холодильник.

– Кто знает… кто знает… – тихо ответил ангел, и крылья его в лучах солнца искрились перламутром.

Метатрон

То, что показал Елисею Метатрон, повергло сознание исследователя кургана в шок. Он видел реальный облик божества лишь несколько секунд, но и их стало достаточно для того, чтобы понять, насколько величественен и могуществен стоящий перед ним. У Нистратова вдруг возникла шальная мысль, и он опьянённо спросил:

– И что же получается, я тоже был таким?..

Метатрон, снова принявший облик лысого в пиджаке, удивлённо уставился на бывшего служителя небес.

– Метатрон велик!.. – с гордостью произнёс он о себе в третьем лице. – Он стоит вторым после бога, и все ангелы должны подчиняться ему! Другого такого нет!..

Елисей покраснел и виновато потупился.

– Но… – продолжил Метатрон совсем с иной интонацией, – это всё легенды для смертных, я, конечно, велик и стою над всеми ангелами, но вот подчиняются ли они мне? Не очень-то… – Он задумчиво замолчал, перебирая внутри какие-то мысли.

– А каким ангелом был я?

– Вот очень правильный и своевременный вопрос! Ты, Носфературс, ангелом был особенным. Участок тобой, прямо скажем, охвачен был сложный и неоднозначный…

Елисей мечтательно воззрился на собеседника, и в душе у него разлилось чувство, какое бывает у человека, когда слышит он рассказ о своём далёком забытом детстве.

– …ты курировал непосредственно самую непростую и опасную прослойку человечества – людей творческих и мечтательных!

– Я? Да ведь я же…

– Да, именно ты! Ты был ангелом-мечтателеконтроллером. И факт того, что сейчас ты от этого крайне далёк, говорит лишь о том, что при отчуждении естество твоё пожелало как можно дальше отстраниться от вдохновенческих порывов и фантазий. И потом, это было бы чревато возможными рецидивами памяти. Что бы ты, например, предпринял, если бы в жизни был человеком творческим и вдруг додумался до того, что раньше существовал, как ангел?

– С ума бы, наверное, сошёл? – предположил Нистратов.

– Как один из вариантов. А ещё хуже, возомнил бы себя посланником бога, мессией, и начал бы проповедовать свои религиозные догадки, засоряя тем самым эфир, и без того катастрофически грязный.

Елисей нахмурился, пытаясь представить себя новоявленным Иисусом Христом, стоящим перед толпой людей и пропагандирующим заповеди.

– Вот тебе пример, – продолжал Метатрон оживлённо, – совсем недавно один из отчужденцев, бывший демон обжорства, к слову сказать, так себе, мелкая сошка… делов натворил таких, что до сих пор противно вспоминать. Так вот, он, будучи уже человеком, случайно в библиотеке Токийского университета в одной энциклопедии увидел своё демоническое изображение, под которым была написана мантра пробуждения. И он возьми да и вспомни что-то – не всё, конечно, а так, случайный эпизод своего прошлого существования. Так он возомнил себя чёрт-те кем, организовал секту, запудрив мозги нескольким тысячам легко внушаемых людей, и душ безгрешных газом в метро потравил уйму! В общем, ничего хорошего…

– А мне сны часто снятся странные, я так понимаю теперь, связанные с моим прошлым существованием…

– Всё правильно, сны ты видишь неспроста. А последние сновидения тебе специально Фэб транслировал, чтобы подготовить. Но сны – это материя нереального мира, а потому вызвать рецидив памяти не могут. Они несут лишь обрывочные намёки. Впрочем, я думаю, даже если бы ты и вспомнил что-то, то секту создавать не стал бы. Но, с другой стороны, мог, чего доброго, замахнуться и на большее.

Елисей задумался, и вспомнил, что когда-то давно видел репортаж по телевизору о некоей секте, название которой чётко не вспомнилось, а вертелось в уме каким-то пошлым фрагментом. Те сектанты и впрямь совершили ужасное: распылили в метро газ зарин. В том, что Метатрон говорил именно об этой секте, он не сомневался.

А ещё Елисей вспомнил, что хотел выяснить один крайне интересующий его вопрос. Виденное им в зале огромное количество существ, многие из которых были до жути странные и страшные, будоражили его воображение нестерпимо. Особенно двухметровые инопланетяне и обезьяна в президиуме.

– А кто же все эти, – кивнул Нистратов на проход, ведущий в зал, – тоже ангелы? Или демоны?

– Видишь ли, у людей представления о мире слишком уж примитивные. Например, большинство считает, что ангелы и демоны враждуют, что это олицетворения сил добра и зла, борющихся за власть над их душами, над вселенной. Другие полагают, что никакого бога нет, и религия вымысел, а произошли люди от внеземных цивилизаций путём хирургического вмешательства в мозг приматов, третьи уверены, что истинными творцами мира являются древнейшие божества, да и само многобожие кажется им более совершенной моделью. А есть и такие, кто полагает, что мир создали они сами… солипсисты хреновы… Но в итоге неправы ни те, ни другие, ни третьи!..

– Но?..

– Но Бог есть! Он един и всемогущ. Гораздо сильнее кого-либо из множества высших! Он присутствует во всём, везде и всегда! Он гармония и хаос. Смысл и суть!

– Ну хорошо хоть что не от приматов… А кто же эта обезьяна в короне? – не выдержал Елисей, вспомнив коронованное животное с наглой физиономией.

– Это Хануман, что ли? Ну, так он в своё время исполнял роль бога обезьян, и его, кстати сказать, чтили весьма высоко. Потом, правда, с пантеона он сошёл, других дел много было, но сейчас планирует снова вернуться, с новой программой. Это, кстати, по его вине на Земле распространилось мнение о внеземном вмешательстве и создании человека из обезьяны, прооперированной пришельцами, да ещё и леганионцы поспособствовали своими авариями…

– Леганионцы?

– Люди их инопланетянами называют.

– Это которые двухметровые глазастые?

– Они. Только они вовсе не инопланетяне. Это ангелоиды расы дельфинов. У них в последние годы участились поломки ретрансляторов, при помощи которых дельфины выстраивают гармонический звукоряд звёзд, вот они и светятся где не надо, будоражат фантазию человечества. Тут смешная штука получается, ретрансляторы их находятся в необъективном измерении и потому никому не мешают, людям не видны, но из-за сбоев центральной подстанции, то тут, то там антенны проявляются в человеческой реальности. Люди их сразу окрестили летающими тарелками из-за внешнего сходства, а ремонтников-леганионцев – пришельцами, ну а ремонтники тоже ребята с юмором, выпить не дураки, вот и пудрят мозги кому ни попадя.

Нистратов слушал, непроизвольно открыв рот. Картина мира в его голове размывалась, подобно кубику сахара в воде. Уже одно то, что сам он когда-то был ангелом, вызывало в душе и гордость, и чувство небывалого подъёма духа, и страх. Он сам не знал, что ему думать.

– Но что же тогда истинно верно? – встревожился Елисей. – Кто сотворил мир, зачем? В чём смысл жизни, наконец?

Метатрон улыбнулся и понимающе закивал.

– Да, Носфературс, – с ноткой зависти произнёс он, – хотел бы я на какое-то время тоже стать человеком и интересоваться этим, простым по существу, вопросом.

– Простым? – Ангел-отчужденец запорхал ресницами, словно беспомощная бабочка в объятой пламенем комнате.

– Нет, конечно, не совсем простым, не в том смысле, который вы, люди, – тут он улыбнулся, весело посмотрев на собеседника, – придаёте этому слову. Впрочем, всё потом. Потом! Сейчас есть более важные и насущные проблемы, из-за которых, собственно, ты здесь!

Елисей открыл рот в надежде спросить ещё о чём-то, что тревожило его сейчас, но Метатрон жестом остановил попытку, и Нистратов замолчал, успев издать лишь тихий вступительный звук.

Предсказание

Выйдя из метро, майор Загробулько повертелся из стороны в сторону, увидел улицу, полную людей, и заметил в глазах этих людей какую-то тоскливую обречённость, словно все они были провалившимися на экзаменах в институт воинами-новобранцами. Отсутствие телевидения и возможности напиться, уйдя от проблем, что-то сделали с ними. Но сказать, что сделали плохое, Вифа Агнесович не решился бы: глаза многих приобрели какую-то глубину, вовлеченность в процесс жизни. Люди не просто летели навстречу друг другу, не замечая никого вокруг, а шли, вглядываясь в лица внимательно, с каким-то тайным чувственным интересом. Впрочем, не все.

Загробулько заметил, что к нему засеменила размалёванная косметикой цыганка в цветастом платке, и сходу заверещала, акцентируя слова согласно национальной принадлежности:

– Дай, милок, погадаю, всю правду тебе скажу, касатик. Всю судьбу твою расскажу! Вижу на тебе слова нехорошие, плохие слова на тебе, как грязь, как сажа! Сглазили тебя, касатик!

Загробулько сначала не усёк, что обращается тётка именно к нему. Он опустил глаза и сразу понял, в чём дело. Форму, помятую после двухдневного сна, сестра Вифлеема забрала стирать, подшивать и гладить, и он, будучи в неестественном нервном возбуждении, оделся наскоро, совершенно по-простому, как самый обыкновенный гражданин. Жёлтенькая лёгкая рубашка, брюки чёрные и туфли. Милицейский китель никогда бы не привлёк внимание цыганки к майору.

– Всю судьбу расскажу, все тайны открою тебе, родной. Сглаз твой сниму, касатик. – Цыганка лыбилась, блестя драгоценным металлом вместо зубов.

– Вы, гражданка, прекратите вашу терминологию антинаучную распространять! – буркнул враз покрасневший Загробулько.

– Да что ты, касатик, как же не научная я, когда с детства учёная! Мать цыганка, сёстры… гадаю с пяти лет, ещё ни разу неправды никому не сказала, – продолжала верещать гадалка, подойдя вплотную к облачённому в штатское стражу закона. – Я с тебя много не возьму! Дашь на хлебушек детям моим, и на том спасибо…

«А может, и правда?» – дерзко подумал про себя не верующий в сверхъестественное майор, и увидел, как цыганка без его разрешения, но и сопротивления не ощутив, схватила руку с маленькими, будто детскими, пальчиками и, пристально разглядывая ладонь, запела:

– Будет у тебя жена-красавица, детишек трое, и в доме всё будет, сто лет проживёте вместе в любви и счастье…

От таких дифирамбов Вифа Агнесович ощутил тепло, разлившееся в груди нектаром, и тут же представил практикантку Верочку на пороге их загородного домика, о котором мечталось давно, и трёх детишек: одного светленького, другого рыженького, а третьего лысого совсем и, как и сам Загробулько, трёхлитровоголового. Майор встрепенулся от странного видения, словно раненый зверь, и услышал продолжение цыганкиных слов:

– …но случится с тобой небывалое, и выбором своим ты сам определишь свою судьбу! То ли жить тебе в здравии и счастье, то ли в горе и хвори! А то и смерть твоя придёт! – Цыганка сверкнула чёрными глазами, так что Вифе Агнесовичу стало прямо нехорошо.

– Да что ты! – закричал он, вырываясь. – Что ты несёшь! Чёртова дура!

– Истину говорю!

– Тьфу! – плюнул майор, зверея.

– А ты не злись, касатик, дай детишкам моим на леденцы, на хлебушек, я тебе подскажу, как счастье своё привлечь, а горе обмануть!

Что-то ёкнуло в сердце майора, и он, околдованный огнём цыганских глаз, сам того не желая, полез за портмоне.

«Вдруг не врёт, ведьма?» – думал он, пытаясь сообразить, сколько стоит подсказка, ведущая к счастью, а цыганка, видя в руках сглаженного раскрывшийся кожаный бутон с лепестками купюр, влезла в него плавно, словно интимный доктор, и зазвенела бубенчиком:

– Ты, мил человек, помяни моё слово, век меня не забудешь, скажу тебе всё как на духу, сделаешь по-моему – твоё счастье. – При этом гадалка извлекала нежно из кожаной пасти майоров бюджет. – Нарекли тебя необычно! Знаю. Всё знаю! Так вот, имя твоё, касатик, тебе и поможет, слушай цыганку, как придёт час, имя твоё оберегом тебе станет! Имя и любовь твоя!

При словах прорицательницы Вифлеем похолодел.

«Откуда она про имя знает?» – думал он, ошарашено глядя, как его кровные перекочёвывают из портмоне под цветастые тряпки, опутавшие коконом обильное тело гадалки. Тут Загробулько опомнился, вырвал последние уплывающие от него денежные знаки и спрятал судорожно в карман.

– А когда? Когда случится-то? И что случится? – тревожно потея, зашептал Загробулько. – Говори, цыганка! А то вон сколько денег вытащила!..

– Скоро случится, скоро, родной! А деньги что, деньги дым. – Тут она на глазах майора смяла одну купюру, не успевшую скрыться в потайных складках, зажала в кулаке и дунула.

Из увешанной дешёвыми огромными перстнями цыганской ручонки выпорхнуло белое облако, и, пока Вифа Агнесович стоял, разинув рот, как ребёнок, увидевший в цирке медведя, катящегося на шаре, цыганка, сказав что-то на неизвестном майору диалекте, скрылась в толпе.

«Вот облапошили дурака!», – думал Загробулько спустя пять минут, шагая по улице, словно на ходулях, с рассеянным взглядом. Он направлялся в офис строительного треста «Латунь», сжимая в руках листок с адресом. Теперь ему было мучительно жалко пропавших в бездне цыганских платков денег. Взяла с него цыганка столько, что детишкам её с лихвой хватило бы не то что на хлебушек, а ещё вдобавок и на колбаску с лососёвой икоркой к нему.

«Но ведь имя-то, имя она откуда знала? Откуда известно ей, что необычное?» – задумался майор, и вдруг вспомнил, осознав себя кретином исключительным, что в портмоне, под полиэтиленовым окошком, вставлена у него визитка, где жирненьким сиреневым шрифтом написано полное его майорово название.

– Болван! – отругал он сам себя и тут же уткнулся носом в дверь с массивной ручкой и табличкой «ООО «Латунь» – строительный трест».

Загробулько открыл её и появился в проёме, где и был замечен секретаршей Зиной, выскочившей из-за конторки, как внезапный прыщ.

– Вы к кому? – пропищала она решительно.

– К начальнику вашему. У себя? – Майор уверенной и несколько хамской походкой направился вглубь офиса, к двери, которую безошибочно определил как начальственную.

– Нельзя! Там совещание! – взвизгнула секретарша, но милицейский чин, проигнорировав запрет, в два шага преодолел расстояние и вошёл в кабинет. За столом у окна сидел усатый толстяк в смятой шапке-папахе и, дымя коричневой сигарой, пожирал взглядом стоящего в стороне бледного субтильного человечка в сером костюмчике, который явно был тому мал. Человечек стоял под невозможным углом, словно покосившийся высоковольтный столб, и, казалось, вот-вот упадёт без чувств. Когда майор вошёл, толстяк заканчивал фразу, прогремевшую чугунной чуркой, упавшей в ведро.

– …все вы тунеядцы, сволочи и хамы! – Он обернулся на вошедшего и пронзительно впился в него взглядом, как изголодавшийся вампир. Загробулько вдруг увидел, что на голове толстяка вовсе не папаха, а собственные фантастически густые кудри, блеснувшие в солнечном свете серебром. Майору стало и завидно, и обидно от несправедливости жизни. Сам он полысел очень рано, в восемнадцать лет.

«Бывает же с некоторыми природа щедра», – подумал он, ощутив себя вдруг неловко из-за того, что лыс.

– Вы… – начал майор, но его перебил гаечный ключ, ударивший в ведро.

– Так, так, так! – троекратно шарахнул металл. – Чмерзяев! Ну что ж, вовремя!..

Загробулько непонимающе моргнул и огляделся, надеясь обнаружить за спиной некоего гражданина с фамилией, произнесённой усатым вампиром в папахе.

– А знаете ли вы, многоуважаемый мой Чмерзяев, – продолжал колотить по перепонкам звенящий металл, – что я вас уже три дня как уволил! Вы же подлец! Подлец, тунеядец и вор! – Тут толстяк вскочил из-за стола, и Вифа Агнесович машинально отпрянул. Усатый демон моментально отрыл в кипе макулатуры, разбросанной на столе, заранее заготовленную бумагу, и зачитал: – Десять бобин алюминиевой проволоки, гипсокартон – триста квадратных, арматура, и трактор!

– Что? – не понял Загробулько, совершенно оглушённый.

– Трактор геодезический где?!.. – проорал Берг и ударил в стол, будто хотел его убить.

– Я не…

– Ну уж нет! Ты мне ответишь за всё! – при этих словах справа от майора упал на стул и затрясся лицом субтильный человечек.

– Я из милиции! – как можно жёстче ответил Загробулько, собравшись.

– Что-о!!!??? – взревел толстяк, расправив воинственно усы. – Так они тебя отпустили? Да есть ли справедливость на земле? – возопил он в потолок. – Тебя же сажать надо! Одна морда на пять лет с конфискацией тянет! – И, осмотрев критически череп совершенно растерявшегося майора, добавил: – Такой битой, я думаю, в Сибири сподручно будет сваи заколачивать!

Так майора ещё не оскорбляли. Он, словно выведенный из комы, сквозь звон в ушах нечеловеческим голосом прорычал:

– Молчать!.. – И, вытащив из брюк удостоверение, шагнул к столу, впечатав корку прямо в крупнокалиберный нос опешившего от такого поворота событий начальника треста. Глаза его пробежали по строчкам, скосились на двухголового орла, на государственную печать, и тело, ещё секунду назад напоминающее винную бочку, готовую лопнуть от переспелой браги, сдулось проколотой шиной, рухнув в кресло молча.

– Молчать!.. – снова заорал Вифлеем и ударил по столу, добивая беднягу.

– Так вы не Чмерзяев, – проговорил Берг сипло и опустошённо, уже не громыхая, а слабо шелестя тоненькой веточкой в алюминиевой кружке.

Майор посмотрел на того с превосходством Чингисхана над крестьянином.

– Вы Берг? – спросил Загробулько, кипя в бешенстве.

– Я, – согласился толстяк.

– Ваш трест является субподрядчиком фирм «Бьюти Стоун» и «Stels-77»?

В глазах поверженного милицейской властью замерцал испуг.

– Мо… Наш, – ответил он, перекладывая вину с личных плеч на общие.

– Я надеюсь, вы слышали о происшествии с Останкинской телебашней? – иронично и жестоко спросил безжалостный майор.

Берг опустил глаза в пол.

– Какие именно работы велись в башне?

– Ремонтные… – проскулил начальник треста, пытаясь съехать под стол. – Но я ни при чём! Это всё они! – Глаза его оживились, в них будто чиркнул кремень. – Эти дармоеды и воры! – Берг быстро зыркнул на человечка у стены, который от взгляда трестоуправителя почти скончался. – Я же не могу…. за всеми… у меня двадцать объектов. – Он жалобно посмотрел на майора.

– Так какие конкретно работы велись в башне?

– Сейчас, сейчас. – Берг заёрзал на столе, отыскивая что-то в ворохе бумаг. – Вот! Вот вся документация. Тут договор, план ремонта, расчёты, материалы, затраты…

– Дайте! – потребовал Загробулько и незамедлительно получил в руки папку. – Имейте в виду, это наша с вами не последняя встреча!

Загробулько с видом победителя осмотрел территорию разгромленного врага, будто собираясь прихватить с собой трофей. Увидел смертельно бледного субтильного человечка, вжавшегося в стул, словно космонавт на центрифуге. Посмотрел на того с подозрением, от чего на человечке выступил капельками пот, и, развернувшись, шагнул к выходу.

– Из Москвы не уезжать! Вас вызовут повесткой в ближайшие дни, – не оборачиваясь, предрёк Бергу майор и хлопнул дверью.

Музыка

В то самое время, когда Загробулько возвращался из офиса строительного треста «Латунь», в одном двенадцатиэтажном доме расхаживал по квартире холодильник, напевая бурлящими внутри жидкостями грустную мелодию. На улице стояла жара, и ни одного облачка не намечалось на синем небосводе. Василий лежал на диване, покачивая босой ногой в такт мелодии, доносящейся из чрева чуда техники, и попивал через соломинку пузырящийся лимонад.

С улицы тоже доносилась мелодия, если так можно назвать монотонный примитивный бит и скулящие под него три аккорда. Вместе с аккордами, смешиваясь с музыкой во что-то поразительно мерзкое, иногда пробивался гнусаво-фальшивый голосок, принадлежащий, по всей вероятности, девушке, страдающей сразу несколькими лорзаболеваниями. Однако, как ни странно, девушка была известной певицей Катей Лавандышевой. Музыкальные промоутеры быстро смекнули, что, при почившем телевидении, народу, осиротевшему сериалами и ток-шоу, потребуется срочная замена. Жажда зрелищ продолжала мучить массы. Поэтому в течение невероятно короткого времени по всему городу организовывались концерты под открытым небом, куда стекалось огромнейшее количество зевак и истосковавшихся по искусству эстетов. Этим, в свою очередь, не преминул воспользоваться и продюсер Фарух Сраакашвилли. Он организовал концерт своей подопечной, выторговав у властей кругленькую сумму за предоставление народу возможности внять высокому искусству в лице знаменитой певицы Катерины Лавандышевой.

– Музыка! – сказал Василий.

– Да! – подтвердил «Samsung».

– Да, – согласился ангел, соткавшись из блестящих в лучах пылинок. – Музыка!..

– Ведь музыка – это отражение души, запечатлённое в звуке! – проговорил Василий задумчиво. – Интересно, какой должна быть душа человека, выразившего себя этой мелодией? – Он кивнул в сторону окна.

– Самое интересное, что большинство любит это, – улыбнулся ангел, покосившись туда же.

– Стадо, – прокомментировал холодильник грустно, и внутри у него, просочившись из морозильного отделения, капнули на полку три холодные крупинки.

– Но ведь в мире масса музыки – талантливой и хорошей, и очень хорошей, и губительно кошмарной, всякой, – удивился молодой человек, – почему же люди делают выбор в пользу примитивного и тщедушного шарманщика, а настоящего композитора, творца, имеющего дар сплетать звуки в такую неподражаемую структуру, что дух захватывает, игнорируют?

– Не все! – заметил холодильник, расхаживая по ковру, и, остановившись, добавил печально: – Но большинство!

– Чтобы услышать настоящее, только ушей недостаточно, к ушам нужна душа! – сострил ангел и звонко хихикнул.

– Но разве у людей не одна и та же душевная организация? Разве при рождении кому-то даётся больше, а кому-то меньше?

– Не исключено, что это так, – загадочно ответил ангел.

– Вы, ангелы, должны это знать, – заметил холодильник подозрительно.

– Можно сказать определённо, – ангел взмахнул крыльями, приглушив звук, доносящийся из окна, как будто убавил громкость радиоприёмника, – что люди рождаются совершенно разными, и у каждого уже сформирован характер, целеустремления, интеллект. По мере взросления человек лишь развивает свои, данные природой, способности. Был среди людей один философ, который утверждал, что человеческое существо, каждый отдельно взятый индивид, с течением жизни не обучается новому, а лишь вспоминает, достаёт из подсознания истину, знание, открытое ему раньше. Так вот, он был в некотором смысле прав…

– То есть, получается, что научить человека, не обладающего природным чутьём музыки, играть, например, на пианино, невозможно? – озадачился холодильник.

– Почему? Возможно. Но только он ничего не создаст, не привнесёт ничего нового и настоящего. При этом он может сочинять в день по нескольку десятков мелодий, играть сотни концертов, но его деятельность будет такой же бесполезной, как орошение пустыни из детской пластмассовой лейки.

– Но ведь таких псевдотворцов большинство! Почему же так? Почему они не занимаются тем, что могут делать по-настоящему хорошо? – Василий встревоженно встал с дивана и подошёл к окну.

– Их привлекает слава, деньги, антураж жизни артиста, поощрение толпы. Это довольно сильный стимул. Да и что им остаётся, если единственное, что они могут делать хорошо, это набивать желудок пищей, пьянствовать и бездельничать. Они хотят красивой жизни, уважения, признания… Впрочем, зачастую не получая и этого, а только обрекая себя на страдание от осознания полной своей никчёмности.

– В общем, понятно, – решительно вставил Василий, – это нужно менять!

Он осмотрел свою странную компанию, натянул на голову валяющуюся на диване красную кепочку и раскинул в стороны руки, словно собирался взлететь.

Ангел засиял лучисто, взмахнул опереньем и обернулся крохотной букашкой. Произошли метаморфозы и с Василием, и с холодильником. Три необычных насекомых вылетели в окно. Они спустились низко к земле и дворами полетели на звук концерта, где, надрываясь, как при трудных родах, рвала связки певица Лавандышева…

Обычно Катерина пела под искусно записанную и мастерски сведённую фонограмму, но в этот раз техника её подвела. Диск, выполненный кустарным способом на одной из подпольных фабрик, взорвался от скорости вращения в проигрывателе, а другого продюсер Фарух с собой не прихватил. Деньги музыкальным дельцам были заплачены, и ничего не оставалось несчастной звезде эстрады, как петь живым голосом в подключённый микрофон. Делать этого Катерина не умела. Но зато был у эстрадной дивы другой козырь – она была стройна, блондиниста, и имела формы по высшему голливудскому разряду, что часто демонстрировала в различных глянцевых изданиях, блистая на обложках и разворотах неглиже, и чем очень гордилась. Этим, собственно, певица и брала публику за живое.

Из-за грохота фонограммы слушатели почти не замечали похабного вокала, зато ясно видели извивающуюся на сцене, словно в оргазмическом экстазе, артистку, одетую так скудно, как одеваются африканские голодающие дети. Лавандышева работала на износ, и было видно, что девушка, несомненно, имеет талант. Нет, не музыкальный…

В тот момент, когда Катерина, оглаживая страстно оголённые загорелые ляжки, довывала последние строчки своего хита, повторяя рефреном любимую публикой фразу «А ты любил меня так мало… а я в впотьмах тебя искала…», мимо её носа дружной стайкой пролетели три удивительного вида мухи. Одна вся белая, будто испачканная в муке, за ней тёмная, с длинными лапками и красной головкой (певице показалось, что муха носит микроскопическую кепочку с длинным козырьком), а третья серебристая, вовсе не похожая на живое существо, а скорее на миниатюрный микроавтобус, бороздящий пространство при помощи сверкающих механических лопастей. Увиденное настолько поразило Лавандышеву, что она вместо последней строчки осоловело спела: «А я… мухой засверкала…», – на что Фарух, недобро посмотрев из-под густых бровей, ничем не отличимых от таких же густых усов, показал подопечной тайный знак, который означать мог только одно: «Ещё раз такое выкинешь, будешь всю жизнь в коктейль-баре на Тверской об шест задницей тереться!».

Звезда угрозу поняла, а потому выкинула из головы насекомую небывальщину, и с удвоенной страстью вздымая точёную пластическим гением грудь, допела песню, послав на коде воздушный поцелуй в толпу, шальной пулей доставшийся восемнадцатилетнему очкарику в первом ряду. Юный отрок задышал часто-часто и прижался к бортику ограждения, словно намагниченный, скрывая восставший мгновенно в шортах свой юношеский, измученный хозяйским каждодневным вниманием, идентифицирующий очкариковскую половую принадлежность, орган.

Катерина, запыхавшись, словно после стометровки, отрывисто призналась в любви собравшимся на концерт зевакам, прошлась по сцене, как по подиуму, и внезапно нагнулась за брошенным кем-то букетиком цветов, моментально впечатлив всю мужскую составляющую публики. Впечатлила она её тем, что из-под лоскутка, исполняющего роль юбки, открылось жадным взглядам самое сокровенное и желанное певицыно великолепие, то ли вовсе не прикрытое ничем, то ли прикрытое такой тоненькой ниточкой трусиков, что и смысла в них никакого не было. А осчастливленный воздушно очкарик, видя звёздные врата в блаженство, чуть не излился прямо на бортик миллионами своих возможных потомков.

Лавандышева, жарко дыша в микрофон, объявила новую песню, и, когда прозвучали первые аккорды, на сцену, совершенно незапланированно, взявшись непонятно откуда, выскочили три, по всей видимости, подтанцовщика. Странно одетые, они необъяснимым образом напомнили кого-то опешившей эстрадной фурии. Она, взглянув на продюсера Сраакашвилли, вопросительно замерла.

Тот, и сам ничего не понимая, махнул косматой лапой куда-то в пространство, что означало: «Пой дальше, не твоя забота», а сам решил, что, кто бы это ни были, ни копейки от него не получат за самодеятельность.

Звезда отвернулась и запела, но вместо слов безобидной песенки о неразделённой любви вылетело изо рта Лавандышевой такое матерщинное, поэтически срифмованное безобразие, от которого на всём теле Фаруха ощетинилась густая кавказская растительность, а публика дружно отшатнулась от сцены возвращающейся в океан волной. Остался у бортика ограждения только бедный очкарик, будто намертво приклеенный к древесине.

Однако Лавандышева, совершенно не осознавая дикости пропетого ей под примитивный аккомпанемент, продолжила визгливо извергать из себя ругательства. Фарух Сраакашвилли осел на две половинки мясистого таза и скрылся от позора косматыми ручонками, а сзади певицы-матерщинницы, словно вокруг кострища мирового пожара, танцевали хаотические танцы три странных персонажа.

Самым колоритным был толстенный здоровяк под два метра ростом, одетый в сверкающие металлические доспехи, на каждом сантиметре которых блестели в лучах солнца логотипы фирмы «Samsung». Он так отменно изображал сломанного робота, что, будь этот танец нынче в моде, равных его мастерству не нашлось бы. Другой, в белой балетной пачке с тонкими тростинками ног, крутил пируэты из «Лебединого озера» и улыбался блаженной улыбкой, словно выступал перед самим министром культуры, а третий, заросший бородой, похожей на берёзовый веник, с пивным животиком, торчащим из-под грязной майки с надписью «Manowar», отплясывал каббалистические ритуальные танцы, не попадая в ритм, и плескал себе под ноги пиво из алюминиевой банки. На его шевелюре, словно приклеенная, колыхалась флажком красная бейсболка.

Вакханалия продолжалась до тех пор, пока Сраакашвилли, не в силах больше терпеть срамное шоу, не вскочил бешено и, подбежав к оператору, выдернул шнур электросети из розетки. Музыка тотчас стихла, и в гробовом молчании Лавандышева допела акапельно тошнотворную фразу:

– … бородавчатая мразь без разбора всем далась…

Оборвав себя на полуслове, звезда непонимающе уставилась на звукорежиссёра, изобразив при этом крайне недовольную гримасу. К слову сказать, сама Катерина была совершенно уверена, что пела она не мерзкие частушки, а незамысловатые куплеты своего суперхита. Как у неё получалось мыслить в голове одно, а произносить совершенно другое, сказать трудно, вероятнее всего, причиной такой трансформации послужили трое танцоров, которые были не кто иные, как молодой человек по имени Василий, ангел белокрылый и холодильник марки «Samsung», преобразившиеся в новых персонажей.

Пока Лавандышева стояла с наглым видом принцессы, у которой на носу свадьба, а наряд ещё не пошит, кто-то посообразительнее из толпы кинул в неё огрызком яблока. Такого приёма эстрадная особа не ожидала. Она принялась выискивать обидчика в толпе и тут увидела, как сотни рук воспрянули ввысь и словно по команде обрушили на певицу весь хлам, который можно было найти под ногами. Лавандышева, пригнувшись, как пехотинец, спасающийся от перекрёстного огня, побежала прочь со сцены. Кубарем скатившись со ступенек, она влетела в припаркованный лимузин, взятый Фарухом напрокат, и завопила водителю:

– Гони!

В этот же миг в лимузин всосалось тело продюсера Фаруха. Взгляд его был ужасен. Катерина непонимающе открыла рот, но сказать не успела ничего, так как град импровизированных снарядов обрушился на автомобиль сотнями глухих шлепков. Лимузин тронулся и, завизжав резиной, помчался прочь.

Что происходило внутри него, одному богу известно…

Гелархан

Метатрон поднялся с кресла и прошёлся перед Елисеем молча. Нистратов чувствовал, что настроение божественного существа изменилось. В воздухе появилось напряжение, как перед грозой. Так и казалось, что вот-вот шарахнет молния. Метатрон остановился, рассеянно глядя куда-то в тёмный угол комнаты, и тихо произнёс:

– Конечно, ты не догадываешься, почему мы нарушили твою размеренную жизнь, вручили эту сумку и пригласили сюда? – Он посмотрел на Нистратова серьёзным взглядом, и по затылку Елисея Никаноровича пробежал холодок. – Много кто не хотел нашей встречи, и поэтому мы постарались запутать следы, но всё равно случились промашки. Взять хотя бы случай на вокзале…

– Крысы?

– Именно! Но, слава Великому Проистечению, ты не побоялся приехать сам. Хотя мы на это не надеялись. В этом деле замешано много, очень много сил, и у всех свои интересы. Но для людей, для основной массы человечества, такие перемены ни к чему…

– О чём вы? – Елисей непонимающе следил за Метатроном, который снова принялся мерить комнату мелкими шажками.

– А ты разве ничего не заметил?

– А что я должен был заметить?

Лысый посмотрел на Носфературса недоверчиво.

– Ты что, правда не замечаешь ничего необычного? – сказал он почти шёпотом.

– Это вы о чём?

– За последнюю неделю в объективной реальности произошло несколько изменений, которые никак не предусмотрены графиком судьбы. Они вносят существенный дисбаланс в событийную колею, и это грозит обернуться крахом не только для людей, но и для всех нас! – Он произнёс это с таким трагизмом, что Елисею-Носфературсу показалось: речь идёт как минимум о ядерной катастрофе планетарного масштаба.

– Подождите, – насторожился Нистратов, нахмурившись, – я никак не пойму: о чём вы?

– Да как о чём! – взорвался Метатрон. – Да хоть бы об Останкинской телебашне!

– О телебашне? А разве это не очередная газетная утка? Они же всегда чёрт-те что пишут…

– В этот раз всё серьёзнее. За те двое суток, что ты находишься здесь, произошло ещё кое-что, и произойдёт в будущем, если мы не среагируем решительно…

– Двое суток? – лицо Елисея вытянулось баклажаном. – Да я тут не более часа нахожусь…

– Время – материя специфическая, для кого-то течёт быстрее водопада, для кого-то тянется медленно, как густой мёд. Сейчас мы находимся в рамках необъективного мира, и наше времяисчисление отличается от человеческого.

– То есть, вы хотите сказать…

– Именно, – подтвердил Метатрон, – более того, мы сейчас можем заглянуть далеко вперёд, в будущее. Но проблема в том, что вариантов будущего неисчислимо много, и, по сути, нам это ничего не даст. Но ситуация, возникшая, кстати, во многом по твоей вине, – Метатрон косо посмотрел на Нистратова, пытающегося сообразить, как могло пройти двое суток за время его пребывания внутри кургана, – может привести к тому, что специфика взаимодействия мира объективного и нашего, будем говорить, божественного, изменится кардинально!

– По моей вине? – в голосе Елисея дрогнула расстроенная струна.

– Да! Ты непосредственно приложил к этому руку, а точнее сказать, не приложил в своё время, чтобы данной проблемы избежать.

Новоявленный Носфературс трагически погрустнел, чувствуя себя, как раскаявшийся жулик, и, подняв очи, жалостливо посмотрел на стоящего над всеми ангелами. Тот, впрочем, взирал на Нистратова благодетельно и, как видно, не собирался его испепелять божественным огнём.

– Когда ты был ангелом, – произнёс Метатрон торжественно, – ты, перед тем как стать отчужденцем, не завершил свою работу до конца! – Он выжидающе посмотрел на Елисея, будто надеясь, что тот сам вспомнит о своём промахе.

– Я всё хотел спросить, – Нистратов нерешительно пожевал губу, – что это значит – «отчужденец»?

Метатрон будто ждал вопроса. Он распрямил плечи и сразу стал как будто выше ростом, губы его вытянулись в полосочку ехидной улыбки, а глаза засияли, как два горящих в слоях атмосферы болида.

– Отчужденцы – высшие создания, пожелавшие стать людьми, дабы вкусить плотских радостей и забыть знание!

– Но зачем? – удивился Елисей. – Ведь человек, наоборот, всю жизнь стремится к знаниям, а многие сознательно лишают себя плотских удовольствий?

– Парадокс! Но в том-то и дело, ведь человек искренен в своём стремлении, он всю жизнь сомневается, подвергается соблазнам, ищет суть и смысл. Этого нет в нас, высших созданиях, и потому многие становятся отчужденцами лишь для того, чтобы пережить настоящие эмоции: страх, радость, разочарование, успех, может быть, славу, любовь, ненависть. Не знаю, что конкретно привлекло тебя, Носфературс, но и ты не устоял перед соблазном стать смертным.

– Но… – задумался Елисей, – если я стал смертным, значит, я умру?

– Конечно.

– И что потом?

– Как – что? – искренне изумился Метатрон, но опомнился. – Ах, да, ты же…

Договорить он не успел, в этот самый момент в комнату вбежал Гор. Вид у него был такой, будто он только что выпрыгнул из горящего самолёта, приземлился в кишащий ядовитыми змеями овраг и, еле выбравшись, полдня провёл в вагоне метро в час пик.

– Кто? – панически вскричал Метатрон.

– Ми… Михаил, – выпалил запыхавшийся Гор и посмотрел на Нистратова подозрительно и хищно, – у него, по всей видимости, маяк. – Он вытянул в сторону Нистратова когтистый птичий палец и угрожающе покачал им перед носом бывшего ангела.

Метатрон с ужасом повернулся к Елисею, в глазах сквозило непонимание, словно он смотрел на родного брата-предателя, продавшего его в рабство кровожадным кочевникам.

– Ты с ним заодно?

– С кем? – Нистратов похолодел, подозревая, что опасения насчёт возможности лишиться жизни слишком рано улетучились.

К нему подошёл Гор, голова которого минуту назад была человеческой, но вновь стала птичьей, и пронзительно-злобно измерил его животным взглядом. Он протянул страшную лапу с когтями, острыми, как скальпель, к трясущейся груди, взмахнул живописно, разрезав ткань пиджака, и Елисей подумал, что вот и пришла его смерть, а боли он не чувствует из-за ювелирной работы убийцы.

Однако вместо того, чтобы уронить на пол тело, Нистратов уронил искусно отрезанный карман пиджака, из которого белой ласточкой выпорхнул квадратик бумаги.

Внутри Елисея всё сжалось, как вселенная перед великим взрывом, и он замер, вытаращив глаза на планирующий листок.

Метатрон поднял его и прочитал.

– Что это? Где ты это взял? – сурово сказал он, и Елисей увидел, как из-за его спины, угрожающе согнувшись, выпростались крылья, сияя в полумраке комнаты.

– Что? – пропищал Носфературс-Елисей, пытаясь рассмотреть протянутую бумажку, на которой золотыми буквами красиво переливалось:

«Михаил Гелархан

специалист по связям и урегулированию»

– Да это мне мужик один дал… – выдавил Елисей, прищемлённый, как блоха под двумя пристальными взглядами высших существ, – …в баре… Коньяком угощал. Он… он про ключ выспрашивал, – вспомнил Нистратов, – хитрый такой! Сам не пьянел, а меня опоил до чёртиков.

– Это же маяк! – крикнул Гор. – Что ж ты его с собой таскаешь?

– Маяк?

– Жучок! Он нас по нему и вычислил. – С этими словами птицеголовый разорвал визитку, которая задымилась и разбросала в стороны микроскопические золотистые искры.

– Я и сам его заподозрил, – разоткровенничался Елисей, – странный он какой-то, фамилия грузинская, а на грузина не похож…

– Дурак ты, Носфературс, – выдал диагноз Гор, захлопывая крылья. – Никакой он не грузин. Ты его фамилию с середины по кругу прочитай.

Елисей напрягся неимоверно, будто ему задали просчитать траекторию движения Марса относительно деревни Большие Лапухи с погрешностью на геомагнитные всплески солнца.

– Гер… хер… лан… Лар… Гер …хан… – начал соображать Нистратов, скрипя извилинами, так что в висках стало больно.

– Ар-хан-гел! – подсказал Гор. – Михаил Архангел! Слышал о таком?

Нистратов, конечно, слышал, но что и когда – вспомнить не мог, а оттого просто закивал быстро-быстро и сделал круглые глаза, словно привидение увидел.

Из зала послышались звуки бьющегося стекла, что-то просвистело, разлетевшись на части возле входа в комнату. Громыхнула молния, и по полу прошла вибрация, от которой Елисей чуть не упал.

– Надо рвать когти! – Гор ощетинил птичью физиономию и огляделся загнанным зверем. – Сумку хватай!

Нистратов схватил сумку и прижал к груди.

– А что ему от нас нужно? – запаниковал он.

– Кирпич сознания, что же ещё? – крикнул Метатрон сквозь шум рушащегося потолка.

– А он что, плохой?

Два мифологических существа посмотрели на Елисея, как на отсталого в развитии.

– Вы, люди, совсем деревянные! Ну почему у вас всё так строго: плохой – хороший, добрый – злой? У него просто свои интересы и свои взгляды на происходящее. Родную структуру выгораживает. А ты что же, его не узнал, когда общался?

– Нет.

– Да, вот что значит отчужденец! – констатировал Метатрон с интонацией, которой Елисей не понял. То ли упрекнул, то ли позавидовал. – Ладно, летим! Надевай крылья. – Он кивнул на сумку.

– Крылья? – обомлел ангел-отставник. – Как это?

В зале громыхнуло, и из проёма замерцали багровые огни. Казалось, там началась адская дискотека.

– Тьфу, ты, экий болван! – не удержался лысый Метатрон и в секунду преобразился в великое существо, от взгляда на которое дух захватывало, и жизнь казалась пустяковой игрой в бирюльки. Взмахнув снопом крыльев, он легко, как невесомую букашку, схватил Елисея за талию и вспорхнул с ним ввысь. Как это получилось, Нистратов-Носфературс не понял. Ещё мгновение назад они стояли в комнате, а теперь неслись в кружащемся ошмётками разноцветных облаков небе, над городом, смазанным и нечётким, словно находился тот под толщей искажающего картинку стекла. Рядом, распахнув чёрные мощные крылья, плыл по воздуху Гор, внимательно осматриваясь.

Елисею стало дурно, конечности его онемели и сознание провалилось в глубокий колодец, не имеющий дна и света.

Сливы

Электричка Тверь-Москва остановилась на станции «Останкино». Раскрылись двери, и на платформе очутился Богдан Мамедов. Он злобно огляделся по сторонам, сплюнул под ноги и уверенно двинулся в сторону останкинского телецентра.

Богдан Мамедов, досрочно освобождённый вор-рецидивист, имел две пожирающие сознание цели. Нет, скорее три. Первая – месть. Месть человеку, упрятавшему его на пять лет в тюрьму. Упрятавшему, в сущности, за пустяк, как полагал Мамедов. Ну, ограбил он продовольственный склад, ну, стукнул охранника по лбу железным прутом. Но ведь не убил же? Покалечил, конечно, но ведь не насмерть зашиб! И за это сажать?..

Богдан Мамедов вынашивал обиду, как бережная мать зародившийся в чреве плод. Долгими ночами представлял он, как подкараулит ненавистного ментяру, выследит, узнает адрес и ночью задушит бельевой верёвкой в собственном доме. Или проткнёт ножом ненавистное тело врага, безжалостно и хладнокровно. Надо сказать, что Богдан был жесток с юношеских лет. С того самого случая в пионерском лагере, когда двенадцатилетнего Богдана несправедливо наказал за кражу слив с прилегающего к территории лагеря частного сада старший пионервожатый Димитров Валентин. А наказал по-простому. Отхлестал хворостиной по тощей заднице после утренней линейки, у всех на глазах.

Богдан тогда горько плакал, кусая губы, но не кричал. Да и плакал он, если говорить откровенно, не от боли, а скорее, от обиды, что наказание его, постыдное и унизительное, наблюдает Светка Орлова из пятого отряда – веснушчатая пионерка с заметно оформившейся грудью и длинной русой косой. А в неё Богдан был по уши влюблён. Подливала масла в огонь обиды и ехидная Светкина ухмылка, сияющая на окроплённом солнцем лице, как кривой татарский кинжал. Она впивалась в сердце маленького вора, терзая проворовавшуюся плоть. К счастью для Орловой, Богдан так и не узнал, что заложила его именно она. Это она видела, как тощеногий, вечно перемазанный в грязи Мамедов, крал взращённые чужими руками плоды. Это она прибежала в вожатскую и, теребя маленькими пальчиками упругую косу, пискляво наябедничала старшему пионервожатому Валентину, что Мамедов из третьего отряда вышел за территорию лагеря и тайком рвёт сливы. Вероятно, сам Господь спас не по годам оформившуюся отличницу Орлову, старосту класса и прилежную пионерку, от мести, которую Богдан замыслил тогда впервые в жизни.

Ночью, когда вожатые, напившись вина вприкуску с сочными сливами, конфискованными у Мамедова, разошлись по палатам, Богдан вылез из окна, и по кирпичному парапету, словно шпион, скрытый покрывалом ночи, прокрался к окну своего обидчика Димитрова. В окно он полез оттого, что на ночь палату мальчиков запирали на ключ, дабы те не шастали по корпусу и не навещали спальню девочек, чтобы вымазать их зубной пастой, а то и ещё с какой неподобающей возрасту целью. Как он хотел отомстить, он и сам не знал, но взял для чего-то с собой опасную бритву, которую стащил днём у повара Петренко, похожего на хряка с брошюры «Свиноводство в СССР», которая висела неизвестно для чего в красном уголке пионерского лагеря. Повар, чья щетина отрастала со скоростью бамбука, пропажу бритвы обнаружил сразу, но и в мыслях у него не было, что украл её двенадцатилетний мститель.

Когда Богдан, преодолев дистанцию в добрых двадцать метров, приблизился к распахнутому окну отдельной комнаты вожатого и заглянул туда кипящим от ярости глазом, он увидел, что тот вовсе не спит (на что надеялся оскорблённый сливорасхититель), а совершает что-то невообразимое с комсомолкой Натальей, пионервожатой пятого отряда. Совершенно голые пионер-руководители, скрипя пружинистой койкой, ворочались и стонали, словно два борца в схватке на соревнованиях по греческой борьбе.

Богдан решил, что ненавистный Димитров попросту хочет задушить свою коллегу, и в его молодой крови к мести примешалось ещё и благородное желание спасти красавицу-пионервожатую от неминуемой смерти. К миловидной вожатой Наталье Мамедов испытывал симпатию, потому что однажды та, погладив Богдана по голове, презентовала ему сахарного петушка на палочке и назвала настоящим пионером за то, что он вызволил с ветвей дерева залетевший туда воланчик.

Зажав в зубах бритву, Богдан, словно танцующий лезгинку джигит, встал в полный рост, проявившись в распахнутом окне (до этого он конспиративно сидел на корточках, еле удерживаясь на кирпичном, осыпающемся от старости парапете) и хотел незаметно влезть в комнату, как вдруг оба вожатых, прекратив борьбу, резко повернулись в его сторону. Вероятно, их внимание привлёк звук оторвавшегося от парапета фрагмента кирпича, который, пролетев трёхэтажную высоту, гулко стукнулся о землю.

Увидев в окне Богдана, старший пионервожатый Валентин, ничуть не стесняясь наготы, слез с потной, блестящей странным мутным взглядом Натальи, которая, как показалось Мамедову, осталась крайне недовольна, что убийство её прервали, и предстал перед двенадцатилетним пионером во всей своей мужской обнажённости, уперев руки в бока.

Между ног у старшего пионервожатого покачивался огромный, блестящий в свете жёлтой лампы монстр. Почему-то, как только взгляд юного мстителя упал на сиреневый, налитый внутренней, непонятной малолетнему Богдану силой, невероятных размеров орган вожатого, вся его спесь и жажда мести моментально улетучилась, и место их занял животный неосознанный страх. Мамедов вскрикнул и, не удержав равновесия, полетел вниз, махая руками, словно терзаемое ветром чучело.

Ночью неудачливого мстителя госпитализировали. Упав, Мамедов сломал руку и получил сильнейшее сотрясение мозга.

– Было бы выше на этаж – убился бы! – констатировал врач, забиравший Богдана в больницу.

В дальнейшем сотрясение сказалось частичной потерей памяти и внезапными вспышками гнева. Так закончилась первая в его жизни месть. Так Богдан на все оставшиеся годы сделался жестоким.

Вторая цель Мамедова была благородной и даже романтической. В тюрьме, когда заключённые вели себя хорошо, начальство, раздобренное водкой и усталостью, иногда позволяло осуждённым смотреть телевизор. Эти дни были словно праздник. Больше всего Богдану нравилось ток-шоу «Вечера с Элладой», а точнее, его ведущая Эллада Вознесенская. Можно сказать, в тюрьме Мамедова настигла любовь. Глядя на знаменитую телеведущую, он, сам себе удивляясь, ощущал внутри противоестественную для него, но странно приятную для души и всего организма нежность, разливающуюся по телу зудящей истомой. Мамедов пожирал взглядом телеэкран и всякий раз представлял Вознесенскую своей. От таких мечтаний Богдан подолгу не мог уснуть, и в голове его зарождалась мечта: непременно увидеть нимфу своих грёз в реальности и высказаться ей о своих чувствах. И порой, где-то в глубине подсознания, Мамедов представлял себе эту встречу, которая в грёзах его кончалась неожиданным признанием теледивы в любви к нему с непременно вытекающей из признания ответной сильнейшей страсти. Сердце Мамедова замирало на мгновенье, возносилось к высоким облакам, и в ту же секунду падало, испугавшись внезапного храпа сокамерника, разбиваясь на сотни разочарованных осколков о реальность окружающего тюремного мира. Мамедов понимал, что такая встреча почти невозможна, но упёрто верил, что именно «почти». И вновь всякий раз, насмотревшись телевизора, мечтал. Мечтал о телеведущей Вознесенской.

Женщин в жизни Богдана было немного, и все они не шли ни в какое сравнение с телезвездой. То были, в основном, сильно пьющие, похабные торгашки с вещевых рынков, сильно пьющие, развязно-пошлые шлюшки с ленинградского шоссе, и одна женщина-крановщик, у которой Богдан жил последние полгода перед сроком. Женщина-крановщик, по имени Клавдия, тоже много пила, имела три золотые коронки на зубах, и сына-двоечника. Богдан её не то чтобы любил, просто жить ему было негде, а Клавдия ничего не имела против нигде не работающего сожителя. Возвращаться к ней амнистированный ни в коем случае не собирался, во-первых, потому что любил другую – телезвезду Вознесенскую, во-вторых, потому что у крановщицы была тяжёлая рука.

Спьяну она частенько поколачивала щуплого Мамедова за всякую мелочь. То за проданные серебряные её серёжки, то за вазу, разбитую случайно, а то и за нежелание удовлетворять горячий, словно чрево вулкана, пыл крановщицыной страсти. Гасить-то его всё равно потом приходилось, но стоило это Богдану немалого, да и для жизни занятие было опасным. Несколько раз чернявая голова Мамедова, застревая промеж мощных ляжек Клавдии, сотрясающейся в оргазме, чуть не трескалась, словно переспелый арбуз, сдавливаемый прессом.

Мамедов порывался поначалу Клавдию зарезать, когда та, отлупив его и получив порцию недостойных джигита ласк, которые любила больше общепринятых, заваливалась спать, громогласно храпя и распространяя по комнате зловонный перегар. Но, здраво оценивая ситуацию, он всякий раз передумывал, понимая, что, кроме как у крановщицы, жить ему не у кого. Потом Богдан попался, и домом его надолго стала тверская тюрьма.

Третья цель Богдана была банальна до невозможности: он хотел выпить водки.

Направляясь к останкинскому телецентру, Богдан заподозрил, что что-то вокруг изменилось. И изменилось кардинально. Первое – запах. Весь летний воздух был пропитан канализационными испарениями, словно внезапно налетевший на столицу ураган перевернул и выплеснул на тротуары сотни пластиковых кабинок биотуалетов.

А второе – башня. Её не было! Вернее, она была, но была совсем не такой, какой Богдан видел пять лет назад. Бетонный обрубок архитектурного гиганта торчал из земли и напоминал застывший хобот исполинского слона, зарытого в недрах города. Из чрева этого хобота тянулись во все стороны сотни шлангов. По всей видимости, они качали оттуда что-то. Что, Богдан не знал. Вонища постепенно усиливалась, и дышать становилось опасно для здоровья.

Когда Богдан, превозмогая тошноту, подкатывающую к горлу, добрался до здания телецентра, он увидел множество людей возле входа. Среди них были и звёзды экрана, много раз виденные Мамедовым в телевизоре, и политические деятели, активно о чём-то спорящие друг с другом, и менты с автоматами, важно разгуливающие среди именитых сограждан. Были здесь и простые люди, отгороженные милицейским кордоном. Они стояли с плакатами и лозунгами, тревожно посматривая на снующих у входа в телецентр звёзд. Многие были в респираторах и повязках, а некоторые и в противогазах. Люди скандировали что-то о бессовестности власти, просили вернуть им смысл жизни и телесериалы, но их никто не слушал.

Мамедов протиснулся в толпу и, словно один из червей в банке, пополз к ограждению. Он чувствовал, что женщина его грёз где-то здесь, где-то среди своих телевизионных коллег возле входа.

Наконец Мамедову удалось просочиться к ограждению. Впереди стояла баба в домашнем халате и белой панаме, мешающая обзору. Она была похожа на корявый распухший гриб. Мамедов, словно грибник-эстет, брезгливо оттолкнул её в сторону. Баба взвизгнула, обругав Мамедова «чуркой немытой», и уползла подальше от злобного взгляда, которым вор-рецидивист одарил её.

Богдан, ничего не слышавший о происшествиях в Москве, предположил, что в Останкино имел место теракт. Внутренне порадовавшись успеху своих собратьев по крови, он, пристально прищурившись, начал искать в толпе Вознесенскую. Но её, по всей видимости, не было. Зато Богдан обнаружил одного известного режиссёра по фамилии Пришвинд, который, по слухам, состоял в любовных отношениях с телезвездой, покорившей преступное сердце. Мамедов с ненавистью расчленил режиссёра на несколько частей и разбросал окровавленные останки по ступеням, ведущим в телецентр. Благо произошло это только в его сознании. В реальности же режиссёр, розовощёкий и здоровый, лоснящийся на солнце, словно новорождённый, с торчащим из расстёгнутого пиджака пузом, стремящимся прорвать голубую сорочку, курил трубку и оживлённо о чём-то беседовал с молодым политиком Костромским, известным тремя загородными виллами и шикарным особняком на Рублёвском шоссе. Поговаривали, что политик метит в президенты и имеет крепкую мафиозную поддержку. О чём они разговаривали, Богдан слышать не мог.

Тут к Мамедову протиснулся потный, пахнущий валидолом мужчинка, держащий в трясущихся руках кипу бумаг. Он испытующе посмотрел в глаза Мамедова и, словно найдя в них то, что и хотел найти, нервно, срываясь на визг, сагитировал:

– Поставьте подпись! Хватит беззакония, мы положим этому конец!

– Чему? – не понял Богдан.

– Разрушению основ государства! – провизжал нервный мужчинка.

– А что тут, в натуре, произошло? – Мамедов догадался, что наглотавшийся валидола агитатор точно в курсе происшествия.

– Вы не знаете? – удивился потный собиратель подписей так, что даже растерялся. – Да как же? Вот полюбуйтесь. – Он скосил глаза в сторону телебашни. – Разрушили основу государства! Поливают общественность дерьмом!

– Кто разрушил?

– Президент и правительство! – твёрдо заявил агитатор, пламенея щеками и взглядом. – При пособничестве продемократической журналистки Вознесенской! Демона, скрывавшегося под личиной ангела!

– Как-как? – уточнил Мамедов, чувствуя, что на непорочность его возлюбленной покушаются нагло и дерзко.

– Они и ангела изобразили специально! На компьютере! – раззадорился агитатор. – Чтобы народным массам мозги запудрить!

– А Вознесенская? – уточнил Богдан, внутренне напрягаясь.

– Телевизионная проститутка! – не задумываясь, выпалил тот. – Или, проще говоря…

Но договорить он не успел: Мамедов сбил беднягу с ног выверенным ударом в челюсть. Агитатор подлетел вверх и, отпружинив от спин толкущихся демонстрантов, рухнул на асфальт. Мамедов со злостью принялся пинать ногами оскорбившего его мечту мужичонку, за чем и был замечен милиционерами. Трое служителей закона впрыгнули из-за ограждения в толпу, накинулись на Богдана и скрутили, как бешеного пса. Получив от ментов успокоительного в виде точечных ударов по почкам, Мамедов был закинут в «козлик», который покатил его, всё ещё мысленно добивающего беднягу-агитатора, в отделение.

Пресса

Вернувшись в отделение, Загробулько кипел от злости, вспоминая гендиректора злополучного треста. Кипение его поддерживала непрекращающаяся московская жара.

Он сел за рабочий стол, выпил ананасового сока, оставшегося после утопической пьянки, приведшей к последствиям, объяснить которые Вифа Агнесович никак не решался. Сок скис, оставив во рту сладковатую горечь, которую Загробулько поспешно запил водой из графина. Сев за стол, он бросил перед собой папку, изъятую у Берга, посмотрел на неё брезгливо и икнул. К горлу подкатил изжогой ананасовый аромат, Вифлеему стало тошно, и он поморщился, отчего-то вспомнив мерзкую рожу сослуживца, превратившегося в свинью.

– Эх, столица, столица… что ж с тобой творится? – пропел майор уныло. Он понимал, что нужно как-то раскручивать Берга, выводить подлеца на чистую воду, но без улетевшего в Тибет Василькова чувствовал себя Вифа Агнесович как без рук.

«А может, и правда суета бренна? – подумал он, вспомнив слова старшего лейтенанта, оставленные перед исчезновением в стране древних тайн дежурному Ключихину. – Какого лешего он там забыл, в этом Тибете? Его тут такая карьера ждала!» – думал Загробулько, поглаживая вспотевший трёхлитровый череп. Он вдруг понял, что попросту скучает по вечно счастливому подчинённому, как по собственному сыну. И хотя детей у Загробулько не было, чувства к старлею он испытывал именно отеческие. Подсознательно Загробулько мечтал, чтобы Володя Васильков был его родным, выстраданно взращённым отпрыском, подающим большие надежды на милицейском поприще.

Загробулько открыл папку, изъятую у трестоуправителя, полистал техническую документацию, из которой понял мало чего, позвонил в информационный отдел и вежливо попросил выяснить, как давно ведут свою деятельность фирмы «Бьюти Стоун» и «Stels-77», а в ответ получил наглое заявление, что никто за него делать его собственную работу не намерен.

– Да вы что там! – заорал Загробулько. – Вы что, совсем оборзели?… – Но на том конце трубку бросили, и Загробулько вхолостую употребил такое пятиступенчатое многословие, в котором выразилась вся обида и отчаяние от встречи и с Бергом, и с Дедом Морозом из детства, и тоска по практикантке Верочке, и много чего ещё. Майор в бессилии гневно обрушил трубку на рычаги.

Сейчас он выглядел, как попарившийся в бане лимон – такой же потный и кислый. Вифа Агнесович вышел из кабинета и направился в кабинет Варлама Каюмова. Старший следователь сидел в своём кабинете и грустно рассматривал газету.

– Что пишут? – поинтересовался майор, присаживаясь напротив коллеги.

– Ерунду всякую пишут, – не отрываясь от чтива, мрачно ответил Варлам.

– Ну?.. И что же?..

– Ты знаешь, сколько теперь газеты стоят? Смекнули, гады, что остались одни на ниве информатизации общественности, вот и стригут бабло. Каждые два часа новый выпуск.

– Да ну? – удивился Загробулько. – А Интернет?

Каюмов оторвал от газеты усталый взгляд и поглядел на майора тоскливо.

– Интернет вместе с телевидением приказал долго жить! Одни газеты остались. Вот свежайший номер, только из типографии. Сто двадцать рублей, между прочим! – прочувствованно, как герой любовной киноэпопеи, потерявший любимую, пожаловался следователь.

– И чего там пишут?

– Да бред собачий! Пишут, что звёзд эстрады охватил массовый психоз, и они вместо песен несут со сцены чёрт знает что. Кто благим матом орёт, кто сказки детские читает, кто гавкает, кто крякает… Они там, – Каюмов злобно кивнул куда-то в пространство, – думают, что народ совсем одурел. Пишут ахинею, и за это ещё плати им! Сто двадцать рублей!..

– Ну-ка, дай посмотрю. – Вифлеем потянулся за печатным изданием. Следователь неохотно отцепился от газеты, передав её во власть маленьких пальчиков майора.

Загробулько полистал прессу. Выполнена массовая литература была небрежно, наспех. Полосы кривились, наезжая друг на друга, фотографии были некачественные. Она больше была похожа на школьную стенгазету, произведённую на свет командой инициативных двоечников и выпущенную в тираж недоделанной, сразу же после того, как остыл творческий пыл. Заголовки статей, казалось, сочиняли не литературные работники, а компания шизофреников-мракобесов.

Была тут и заметка про башню. Относительно жуткой катастрофы, расследование которой не продвигалось ни на дюйм, газетные акулы пера имели версию свою. Некто журналист Винзичук убеждал читателя, что происшествие с останкинским чудом света – происки враждебной человечеству цивилизации подземных монстров, обитающих в глубинных фекальных водах земли. Воды эти, существующие якобы с палеозойского периода, таят в себе невероятной серьёзности опасность. По версии журналиста, вместе с фекалиями на поверхность ежечасно выбрасываются личинки подземных тварей, которые в скором времени должны вызреть, вылупив на свет мерзких мутантов.

– В то время, когда страна находится в глубочайшем кризисе и практически в состоянии войны с неизвестным человечеству видом живых существ… – утверждал журналист. – …Правительство и спецслужбы отмалчиваются и перекладывают вину на мифических террористов. – Яростный правдоруб доказывал: – Я сам лично выезжал на место трагедии и видел личинки подземных тварей, из которых вот-вот вылупятся чудовища!

Рядом была приведена фотография урода, похожего на облучённого радиацией крокодила. Одной лапой монстр держал окровавленный топор, а другой отрубленную человеческую голову в очках-велосипедах. Внешность мутанта, как гласила подпись под фотографией, была получена на основе анализа антропоморфного строения эмбриона, якобы выловленного в фекальной жиже.

Загробулько перевернул страницу и наткнулся на статью, повествующую о научном эксперименте над этиловым спиртом, имевшим место в секретной лаборатории одного научного института (какого – не уточнялось). Оказывается, утверждала статья, спирт, используемый российскими производителями алкоголя, включает в себя молекулы, основной составляющей которых является модифицированная ДНК свиньи. И потому при потреблении человеком спиртного продукта в его генетическом коде происходит замена, ведущая к трансформации всего организма. Однако, утверждал корреспондент, прячущийся за инициалами М. Ж., ДНК, обнаруженная учёными, имеет внеземное происхождение, потому как аналогичных ей генетических структур на планете не существует. И тут М. Ж. предлагал своё объяснение этому феномену, которое заключалось в том, что за Землёй давно наблюдает высокоразвитая цивилизация свиноподобных пришельцев, и это не что иное, как диверсия перед вторжением. Далее шли сноски на показания очевидцев, которые контактировали со свиноподобными завоевателями, похищались ими неоднократно и были подвергнуты операционному вмешательству с целью внедрения в мозг невидимых земной техникой микрочипов.

На фотографии возле статьи изображался представитель расы разумных хрюшек, смотрящий грозными, умными глазками из-под загнутых треугольных ушей. Фоторобот был составлен по словам очевидцев и грозился восьмидесятипроцентной схожестью с предполагаемым захватчиком. Дальше шли цифры, уточняющие, скольких несчастных по всей стране поразила жуткая мутация. Масштабы катастрофы были впечатляющими, насчитывалось уже более полутора миллионов свинооборотней, причём это лишь те, кого удалось изловить и изолировать, но, как утверждала газета, цифру можно легко умножать на три.

Загробулько поморщился и перевернул страницу. Дальше шла политическая хроника, интервью с премьер-министром и министром здравоохранения, которым также задавали вопросы, связанные с происходящими в стране кошмарами. Политики отвечали уклончиво и винили во всём власть на местах, террористов и низкий процент ВВП.

На странице, посвящённой светской хронике, майор обнаружил горячий репортаж с концерта «Все Звёзды», состоявшегося не далее чем сегодняшним утром у стен храма Христа Спасителя. Как сообщал корреспондент, лично побывавший на грандиозном шоу, зрелище получилось незабываемым. Во второй части концерта выяснилось, что все фонограммы, заготовленные артистами, непригодны для проигрывания, и организаторами была (с большим трудом) достигнута договорённость с выступающими звёздами о том, что дальше каждый будет петь «живьём».

После этого на сцену вышел молодой певец Павлик Краклин, известный массам по телепроекту «Всенародный любимец», и затянул тоненьким голоском свой единственный хит.

Однако вместо слов всем известной песни, собравшиеся на концерт москвичи и гости столицы услышали красочное, полное таинственных подробностей признание Павлика в его нетрадиционной для большинства, но столь нередкой для творческой элиты, сексуальной ориентированности. Потому некоторым мамашам, приведшим малолетних чад ради приобщения к искусству на концерт, пришлось спешно затыкать отпрыскам уши. Однако певец, как ни в чём не бывало, самозабвенно допел историю своего нравственного падения до финала, во всех подробностях живописуя, как и с чьей помощью он в своё время попал в нашумевший телепроект, поклонился и покинул сцену, счастливый и одухотворённый.

На этом концерт не закончился, а, наоборот, продолжился ещё более экзотическим выступлением старлеток из группы «Пенки», которые так же, как и их предшественник, вместо запланированной песни о несчастной любви поведали народу, кто их, когда, где, и сколько раз. В чём-то судьбы Павлика Краклина и певичек были схожи, а именно тем, что музыкального олимпа творческая молодёжь достигала посредством оказания интимной благосклонности людям, занимающим в сфере шоу-бизнеса далеко не последние места.

Загробулько не осилил тошнотворную статью до конца и, отшвырнув газету, встретился взглядом с горемычными угольками очей Варлама, который смотрел на него оценивающе, будто надумал жениться.

– Ну, что скажешь, Агнесович?

– Чёрт знает что! Это же бред, не может такого быть! – вскричал майор.

– Что бред, это понятно, но только на пустом месте такого бы не раздули. Причём об этом все газеты пишут. Каждая по-своему, но суть одна, – он задумчиво поглядел в потолок, – и это не к добру!

– Мне тут надо две фирмы пробить, – опомнился Загробулько, – по поводу башни, они там ремонтные работы вели, думаю…

– Да брось ты! – оборвал его Каюмов. – Не человеческих рук это дело! Ну, ты сам подумай, своей головой… – тут он запнулся, виновато посмотрев на трёхлитрового майора, – … кто из людей такое мог с ней сотворить?

– Были бы деньги… – начал Вифлеем.

– Да что ты, слепой, что ли? А водка? Ты же сам видел, что с Профонасенко сделалось!

– Да при чём тут водка?

– При том! Это всё взаимосвязано! Нюхом чую. – Каюмов вскочил со стула. – Башня, водка, самолёт этот пропавший…

– А самолёт-то при чём? – недоумевал майор, наблюдая расхаживающего по кабинету следователя, сделавшегося чем-то похожим на овчарку-следопыта, вставшую на задние лапы.

– При том! Самолёт-то бесследно исчез, а пассажиры все вернулись, не помнят ни черта, но, как один, рассказывают небылицы. А ведь они летели! Все до одного! Квитки билетов с фамилиями сохранились, сотрудники аэропорта каждого опознали. Документально всё подтверждено. Я так думаю, они на самом деле разбились, а вернулись как призраки, – тихо, будто боясь прослушивания, заключил Каюмов, – скоро начнут на улицах людей жрать!

– Ты, брат, сбрендил, – пожалел Загробулько Варлама, – начитался газет, и того… – Он покрутил у виска коротким толстым пальчиком, словно отвёрткой закручивал готовую вот-вот съехать черепную коробку. На самом деле, Загробулько в душе согласился с услышанным, но годами выработанная привычка всё осмыслять логически, словно тугая пробка, держала натиск переполнивших душу мистических догадок.

– Ну, нет! Я не сбрендил, – взорвался следователь, – пока ты тут ходишь-бродишь, фирмочки какие-то трясёшь, я всё сопоставил… сейчас покажу… – Он полез в ящик стола и извлёк оттуда тетрадь. – Вот, смотрите, товарищ майор!

Каюмов, пылая щеками, раскрыл перед Вифлеемом тетрадь. На клетчатом листе были аккуратно наклеены вырезки из газет, соединяясь друг с другом, словно электрическими проводами, жирными стрелками, нарисованными от руки. Внизу нервным почерком было написано:

Ангел – 4

Холодильник – 3

Мол. чел. кр. бейсболка – 2 (3)

Самолёт – пропал!!!

– Это что?

– Схема! – торжественно объявил Каюмов, будто показывал тайно изобретённый вечный двигатель.

– Схема чего? – не понял Загробулько.

– Видишь, – ткнул пальцем Варлам, – сколько раз очевидцы видели ангела. Сначала в банке, потом пассажиры «Боинга» перед падением, потом на ток-шоу этой… как её?

– Вознесенской, – вспомнил Загробулько.

– Ага, плюс ещё несколько свидетельств, не особенно чётких, но…

– И что, ты хочешь сказать, что из райских садов спустился ангел, которому приспичило разбивать самолёты и рушить телебашни?

Каюмов посмотрел на майора так, будто у того вместо носа вдруг вырос слоновий хобот.

– Да не ангел это!..

– А кто?

– Люцифер!

– Кто? – не уразумел трёхлитровый милиционер, плохо знакомый с религиозной мифологией.

– Дьявол! – уточнил Каюмов зловеще.

Загробулько побледнел, и ему, несмотря на духоту и жару, стало внутри холодно и страшно. Тут дверь в кабинет открылась, и на пороге возник коротышка дежурный, объявивший писклявым голоском:

– Варлам Левонович, только что доставили троих!

– И?

– У одного при себе крылья! – выпалил радостно коротышка.

Оба мента переглянулись, как верные друзья перед расстрелом.

– Где они?

– Их Вера Анатольевна допрашивает.

Услышав это, Вифлеем забыл, как дышать. Он встал, сел, потом снова встал и кинулся в дверной проём. Сбив с ног не вышедшего ростом рядового, Загробулько полетел по коридору, словно поезд-электродизель в бездну обрыва. В висках стучало только одно:

«Верочка! Верочка!!! Ве-ро-чка!..»

Патруль

Когда Елисей открыл глаза, он увидел, что парит над городом, поддерживаемый рукой божественного создания. Сумка с крыльями висела у него на шее, слегка покачиваемая ветром. Лямка натёрла шею, и от тяжести ныли позвонки. Нистратов перехватил её руками и прижал к груди, словно мамаша родное дитя.

– Куда мы летим? – крикнул ангел в отставке, пытаясь повернуть ноющую шею к держащему его Метатрону.

– Летим в Москву, искать ИниПи Форгезо и исправлять ваши с ним огрехи. Он должен быть там…

– А я почему-то думал, что Форгезо – это не человек. Он мне во снах виделся какой-то странной субстанцией, я его про себя называл человек-радиоволна…

– Ну, почти так. ИниПи раньше был твоим напарником в нематериальной сфере и существовал как колебание волокнистой структуры времени-пространства, а теперь он тоже отчужденец.

– Как я? – обрадовался почему-то Нистратов.

Метатрон и Гор, летящий рядом, переглянулись.

– Не пойму, чему ты радуешься? Вы натворили делов, которые теперь расхлёбывать и расхлёбывать. Дезертировали в мир смертных, забыли всё начисто и даже не представляете себе, катастрофа какого масштаба грозит миру! – Метатрон сказал это с таким укором, что Елисею захотелось от чувства стыда, всплывшего мутным мыльным пузырём где-то внутри, броситься с высоты и разбиться вдребезги.

– Ладно, – сказал Гор, – не пугай беднягу, он же всего лишь человек!

Тут два крылатых существа захохотали на всё небо, и Нистратов почувствовал себя примерно так же, как десятилетний молокосос, сидящий в кампании взрослых мужиков, рассуждающих об отношениях с женским полом. Ему стало и обидно, и досадно, и захотелось напомнить небесным насмешникам, что и он, мол, тоже когда-то был… Но тут Елисей понял, что даже если это и правда и что был он когда-то в другой своей жизни ангелом, что с того? Ничегошеньки он не помнит и совершенно не понимает, чего от него хотят, какого такого он натворил и, уж тем более, что должен исправить.

– Так что же мы сделали не так? – спросил он дрожащим голоском.

– Вы, Носфературс, не доделали свою работу до конца. Бракоделы! Оставили, что называется, лазейку, через которую в материальный мир может просочиться такое…

– Так это что же, из-за нас башня поломалась? – удивился Елисей.

– Поломалась? – задумчиво изрёк Метатрон. – Нет, Носфературс, поломка – это совсем другое. Но башня – это не самое страшное. Это только начало. Цветочки, как вы, люди, любите выражаться. Гармония нарушается! В человеческом сознании может произойти катарсический шок, который приведёт к последствиям непрогнозируемым. Люди вообще могут перестать воспринимать объективную реальность как нечто твёрдое, непоколебимое. Для кого-то это станет спасением, невероятным открытием, принесёт свободу, но кто-то, кто не в силах будет это принять, начнёт жить в вечном страхе, подавленным и ничтожным существом. Кому, спрашивается, это нужно?

– Но как? Как я мог такое допустить? – недоумевал Нистратов. Ему было сложно осознать свою вину. Ещё вчера он был обычным, ничем, в сущности, не выделяющимся среди тысяч других гражданином, а сегодня он ангел-отчужденец, по вине которого рушится мироустройство.

– Ты всё узнаешь! – предрёк Гор, внимательно слушавший беседу. – Но сначала нам нужно найти твоего ИниПи Форгезо. Без него проблему решить будет сложно.

– А где он?

Где-то в Москве. Наша задача найти его.

«Интересно, как он выглядит?», – задумался Елисей. Ему, как ребёнку, нетерпеливо ждущему новогодних подарков, хотелось встретиться с существом, столь часто присутствовавшим в его снах. А ещё каким-то внутренним чувством Носфературс понимал, что он связан с ним чем-то большим, нежели даже родные братья связаны между собой. У него было ощущение, словно они родились когда-то сиамскими близнецами, но с помощью удачной операции их разделили и разлучили на долгие годы. Самое странное было то, что Елисей никак не мог себе представить ИниПи, его образ не имел чёткого описания. Он, скорее, был похож на эмоцию, множество эмоций, сконцентрированных в однородную структуру, не имеющую аналогов в материальном мире.

– Садимся! – проговорил Метатрон.

Нистратов увидел, как стремительно приближаются они к земле. Там, внизу, жил своей жизнью город. Неспешно тянулись по трассам маленькие, словно игрушечные, автомобили. Потоки людей ныряли в двери зданий, исчезали внутри сияющих вывесками магазинов и выныривали оттуда, держа в руках пакеты с покупками. Кто-то просто неспешно шёл, кто-то торопился по своим, не ведомым никому делам. Людей на улицах было много, гораздо больше, чем Елисей мог себе представить. Возможно, причиной тому была хорошая ясная погода и отсутствие устойчивого телесигнала в квартирах. А может, ещё какая неведомая сила тянула людей из квартир на свежий воздух. Правда, свежим воздух был не во всей Москве. Северный район столицы откровенно попахивал исторгаемыми башней отходами жизнедеятельности.

Когда Гор и Метатрон с Носфературсом, зажатым в сильных божественных руках, опустились так низко, что их должны были обязательно заметить бороздящие проспекты граждане, Елисей с удивлением осознал, что этого не происходит. Горожане, как ни в чём не бывало, продолжали жить обыкновенной жизнью, заниматься своими делами, ничуть не замечая парящих над ними высших созданий. Наверное, высшие находились в каком-то пограничном измерении, а потому простым смертным видны не были.

Гор и Метатрон тем временем, величественно помахивая огромными крыльями, свернули в какой-то тихий дворик и бесшумно приземлились. Елисей, ощутив под ногами твердь, сначала чуть не упал. Голова кружилась, словно его прокатили на «американских горках», и тело, хоть и находилось на земле, продолжало полёт.

Пока Нистратов-Носфературс приходил в себя, Гор и Метатрон преобразились в людей. Это произошло так внезапно, что Елисей снова не смог уловить момента трансформации. Перед ним опять стоял лысый мужчина в красном пиджаке, а рядом с ним моложавый горец с горящими чёрными глазами и характерным носом, очень похожим на птичий клюв.

– Ну что, чувствуешь его? – спросил Метатрон Гора.

– Слабо. Но, судя по карте предстоящего, мы с ним должны скоро встретиться.

– Что нам нужно делать? – с необычайной серьёзностью спросил лысый Метатрон.

Ничего. Просто следовать поворотам происходящего. Так процент стечения обстоятельств повышается вдвое. А если сами начнём что-то предпринимать, запутаемся больше.

– Ясно. – Метатрон повернулся к Елисею, который стоял и слушал двух наставников, сдвинув брови. Со стороны можно было подумать, будто он глубоко и во всех подробностях посвящён в тонкости разговора, будто понимает с полуслова, что такое «карта предстоящего» и «процент стечения обстоятельств». На самом деле ничего этого Елисей не знал, и с трудом понимал, о чём толкуют всевышние создания. Впрочем, беседу высших Нистратов расшифровал для себя правильно: поменьше самодеятельности и глупой инициативы!

– Значит, так, – сказал лысый наставник Нистратову, – если что-то случится, если что-то пойдёт не так…

Крысы? – тревожно моргнув, испугался Носфературс, вспомнив жуткую вокзальную битву.

– Или что похуже… – таинственно вставил Гор.

– Так вот, если что-то пойдёт не так, береги сумку и отсиживайся дома. Встречайся только с Эль Хаем, с Бергом, или, на худой конец, с Фэбом. Но ни с кем другим!

– А как же я их найду?

– Они сами тебя найдут, если надо будет.

Метатрон огляделся по сторонам, пытливым взглядом осмотрел компаньонов и направился со двора в сторону улицы.

– Идём, – позвал он.

Троица вышла из-за угла старого обветшавшего дома, построенного, должно быть, до революции, и не спеша двинулась по тротуару, вдоль дороги, шумящей разномарочными автомобилями. Воздух был горячим, пропитанным удушливыми выхлопными газами. Малое количество зелени не справлялось с функцией кондиционирования городской экологической загрязнённости, и в Москве от этого нечем было дышать, особенно летом.

Елисей когда-то слышал по телевизору, что если приток автотранспортных средств в столицу сохранится в тех же объёмах, то через семь лет город перестанет быть пригодным для жизни. «Пожалуй, – подумал печально ангел в отставке, – насчёт семи лет они ошиблись. Года два, от силы!»

Так они шли минут пять. Иногда Гор останавливался и замирал, сосредоточенно закрывая глаза.

– Рядом? – интересовался Метатрон.

– Всё ближе, – отвечал Гор, – но ещё не рядом…

В следующий раз они остановились у витрины магазина, торгующего модной одеждой, и Гор, встав посреди тротуара, закрыл глаза, задрав к небу клювообразный нос. Вид у него стал подозрительный. Казалось, это пробравшийся в столицу террорист, совершающий предсмертный ритуал, вот-вот готовый дёрнуть чеку пояса смертника. Тут Елисей заметил, как к ним, хищно прищурившись, приближается молоденький милиционер. А его напарник, оставшийся стоять на месте, в тени раскидистого тополя, положив руку на автомат, висящий на плече, пристально наблюдает за коллегой.

– Сержант Сидоров. Ваши документы, пожалуйста? – сказал милицейский работник.

Метатрон вопросительно посмотрел на Гора. Тот еле заметно заговорщицки кивнул и, повернувшись к представителю власти, ослепительно улыбнулся.

– А какие у вас к нам претензии? – заискивающе осведомился он, вздёрнув свой колоритный нос ввысь, словно готовился атаковать им врага.

– Предъявите документы! – Милиционер насторожился, смерив взглядом горца.

– Вам паспорт? Или ещё какой документ? – издевательски осклабился Гор.

– Паспорт! – отчеканил патрульный, в глазах которого появилась ненависть к человеку чужой крови.

– Держите, – парировал Гор и достал из кармана чёрных брюк невесть откуда взявшийся документ.

Сидоров принял протянутую книжечку и, недружелюбно посматривая из-под бровей на наглого гостя столицы, полистал.

– Давно в Москве, Егор Исидович? – спросил он сухо.

Тут Гор повернулся к Метатрону, будто забыв срок своего пребывания в столице.

– Да уж минут десять, наверное? – нерешительно подсказал лысый Метатрон, растерянно поглядывая на милиционера. Тот прищурился до невозможности, и глаза его стали похожи на амбразуры дзота, из которых, казалось, сейчас немедленно должны высунуться малюсенькие дула автоматов и расстрелять наглых шутников.

– Ваш паспорт! – потребовал он у Метатрона. – И ваш тоже. – Он резко повернулся к Елисею. Нистратов полез по карманам, но паспорта не нашёл, зато увидел, как взгляд мента скользит по его груди, где на месте отрезанного когтями Гора кармана висит несколько ниток и отчётливо проглядывает квадратик свежей, не выцветшей ткани.

– У меня нет, – виновато ответил Елисей.

– Та-а-ак… – протянул милиционер и, обернувшись к напарнику, коротко кивнул. Тот будто ждал сигнала. Нетерпеливой походкой, словно изголодавшийся пёс к выставленной на порог миске, он направился к трём нарушителям паспортного режима.

– Ну, а у вас? – снова обратился мент к Метатрону, засовывая паспорт Гора себе в карман.

– А в чём вы меня подозреваете? – недоуменно вопросил Метатрон, изобразив на лице такое удивление, словно с него при покупке спичечного коробка требуют сумму, равнозначную стоимости однокомнатной квартиры в центре Парижа.

– Значит, паспорта нет? – обрадовался милиционер, ехидно покосившись на своего товарища.

– Что в сумке? – спросил товарищ с автоматом, направив в сторону Нистратова дуло.

– Ничего, – соврал ангел-отставник.

– Открывай! Живо!

Нистратов вопросительно уставился на спутников. Он совершенно не представлял, как могут отреагировать служители закона на содержимое его ноши. Но Метатрон слегка улыбнулся и кивнул, давая добро. Елисей расстегнул молнию. Милиционер с автоматом отодвинул матерчатый край сумки и удивлённо уставился в неё.

– Это что?

– Крылья, – ответил Метатрон.

– Лебединые? – уточнил обладатель автомата.

– Не совсем, – вмешался Гор, – дело в том, что это крылья как бы сами по себе крылья. Не лебединые, не страусиные, и вообще к земным тварям отношения не имеющие.

– Искусственные, что ли?

– Что вы! Самые настоящие крылья.

– Так… Я что-то не понял. Чьи они? – угрожающе проговорил Сидоров.

– Его, – Метатрон указал на Елисея.

– ??? – он посмотрел на Нистратова, совершенно белого как мел.

– Мои, – согласился отчужденец.

Оба мента переглянулись, и по выражению их лиц стало понятно, что они мгновенно приняли единственно верное в данной ситуации решение.

– Пройдёмте! – приказал тот, что был с автоматом.

– За что же? – удивился Гор. – Неужели нельзя носить в сумке крылья?

– Мы вас задерживаем по подозрению в совершении антиобщественных деяний, и за нарушение паспортного режима! – констатировал сержант, подталкивая Гора. – Пошевеливайся, Егор Исидович, – хмыкнул он.

На самом деле милиционер Сидоров, так же, как и большинство жителей столицы, читал газеты, и был наслышан о мистическом ангеле, замешанном в происшествии с телебашней. А тут три подозрительнейших типа, без паспортов, но с крыльями. Да ещё хитрят чего-то. И выглядят дико, словно анекдотические бандиты начала девяностых. Что-то подсказывало сержанту: троица эта не простая!

– Ну, пройдёмте, – огласился Гор и добавил, повернувшись к друзьям. – Помните, мы должны следовать поворотам происходящего. Так мы быстрее встретим Форгезо.

– Даже таким поворотам? – удивился Метатрон, пренебрежительно кивнув на задержавших их патрульных.

– А почему бы и нет?

Оба мента, нетерпеливо переглядываясь, словно тайные любовники, сопроводили троих задержанных к милицейскому «Газику» и усадили в машину.

– Знаешь, кого мы задержали? – хитро улыбнулся сержант товарищу с автоматом, захлопывая дверцу милицейской машины.

– Кого?

– Тех уродов, что башню обкромсали!

– Да ну?

– Я тебе говорю! – радостно подтвердил мент. – Так что готовься к повышению. Может, ещё премию выпишут, – мечтательно проговорил он. Они сели в машину и, включив сирену, покатили в отделение.

Концерт

После того, как лимузин с осрамившейся певицей Катериной Лавандышевой скрылся из вида, концерт продолжился сольным номером странной троицы. К микрофону вышел тот самый мужик байкерского вида, с бородой и пивным пузом. Он хрипло поприветствовал публику, ещё не пришедшую в себя от матерщинного выступления поп-звезды, и под невесть каким образом разлившуюся по площади музыку, доносящуюся, похоже, изнутри его коллеги в блестящих логотипами доспехах, исполнил песню Джеймса Брауна «I Feel Good», да так исполнил, таким неподражаемым тембром, так прочувствованно и сильно, что даже очкарик, прижатый к ограждению, расплакался от охватившего его душу восторга.

Здоровяк в доспехах, извергая децибелы, словно тридцатитысячекиловаттный динамик, вибрировал и блестел в лучах летнего солнца, а худощавый балерун летал по сцене, зависая в немыслимых антраша, будто подстрахованный невидимыми тросами. Он ещё успевал скрещивать в воздухе ноги и грациозно тянуть мыски. Танцовщик сиял голубыми очами и улыбался совершенно одухотворённо, нечеловечески чисто и нежно, и казалось, будто в глазах его видна сама синь неба. Некоторых молоденьких девушек при виде столь выдающегося мастера танца охватило невероятное жгучее возбуждение. Что-то было в его прыжках необъяснимо притягательное, затрагивающее трепетные девичьи души до самой глубины.

Да ещё голос бородатого солиста. Он сводил с ума. Казалось, в этой песне, чуждой, в общем-то, русскому человеку, отразились всё страдание и тоска, вся боль и радость общественности и каждого отдельно выщипнутого из неё индивида, присутствующего на концерте. Словно стране, прошедшей через мясорубку войн и лишений, униженной властью, разграбленной и отданной на растерзание новому, ещё более дикому образу жизни, дали вдруг вздохнуть свежим пьянящим воздухом настоящей свободы.

Многие, не выдержав переполнявших грудь эмоций, плакали, другие, наоборот, смеялись истерически, не в силах себя контролировать, словно под гипноз попали. Третьи молчали в ступоре, пытаясь осознать свои, вдруг возникшие в душе, до ужасного противоестественные и непривычные чувства.

Но вот песня кончилась, и толпа, ликующая и взбудораженная, утопила раскланивающуюся троицу в аплодисментах и визгах таких, какие знает лишь тоталитарно одурманенное общество, до безумства обожающее оболванивших себя властителей.

– Эй, как настроение? – залихватски прохрипел пузатый певец, расхаживая по сцене гусем, словно пританцовывая в такт звучащей для него одного мелодии.

Толпа в ответ ещё сильнее завизжала, загудела, как рой электрических пчёл, и синхронно зачавкала, подобная гигантской вагине, алчущей немедленного совокупления:

– Ещё! Ещё! Ещё!!!

– Тихо! – скомандовал хрипатый новоявленный кумир, подняв над людской массой ладонь. Толпа нехотя замолкла, блестя глазами в предвкушении нового музыкального экстаза.

– Люди! – обратился к толпе бородатый певец. – Как вам живётся без телевидения?

– Плохо, – пожаловалась толпа, помаргивая тысячью опечалившихся в момент глаз.

– А без водки?

– Очень плохо! Хуже некуда! – заревела площадь.

Бородач закивал, словно уверившись в своей давней догадке.

– Что же вам, без ток-шоу нормально не живётся? Без рекламы? Без дешёвого глупого кино? Без сериалов этих бездарных?

– Да вы что! – закричала звонче всех тётка в первых рядах. – Что вы такое говорите! Кино – это искусство! И сериалы тоже! Как же простому человеку-то? Ведь без телевидения всё обескультурят!

– Точно! – поддержала тётку толпа. Защитница искусства завращала головой, основательно деформированной многолетними ночёвками с бигуди, и, воодушевлённая поддержкой, продолжила, пытаясь ближе протиснуться к сцене:

– Для простого человека телевизор – самый близкий друг и брат! Жизнь-то ведь серая: работа да семья! В выходные стирка, уборка, детям обед… А отдых где? Одно только и было развлечение! Что водки не стало, это ладно, алкоголиков бог наказал, но телевизор-то! Телевизор! А если у кого и семьи нет? Им вообще тоска…

Толпа одобрительно отозвалась волной реплик, которые ещё более укрепили в тётке инициативность, и она, протиснувшись-таки к ограждению, обратилась прямо к бородатому певцу, чувствуя в нём человека властного, могущественного, и удивительно чуткого.

– Вы-то хоть надавили бы на них! – Тётка махнула рукой куда-то в сторону скрывшегося с певицей Лавандышевой лимузина. – Вам они не откажут, прислушаются!

– Это почему?

– Да ведь вы же такое можете… – тут тётка растерялась, ища поддержки сограждан, – как только что… Вы же поёте так… Божественно…

– Может-может! – подтвердила толпа, вслед за инициативной ораторшей ощущая исходящую от неизвестного гениального солиста дарованную богом власть над человеческими душами и умами. – Верните нам телевидение! – гудели граждане.

– Книги читайте. Езжайте по миру, сколько всего в жизни есть! – отозвался бородатый солист, но его, кажется, никто не услышал. – Как же вы не понимаете, что телевизор этот, ящик пустопорожний, из вас вашу же жизнь высасывает. Вампир с картинками! На черта он вам сдался? – удивился скрытый под маской бородатого байкера-певца Василий, видя агрессивную пустоту в глазах толпы. – Там же показывают то, чего у вас никогда не было и не будет. Так и просидите всю жизнь, таращась на чужое, выдуманное счастье! А ваша жизнь пройдёт. Пройдёт безвозвратно!

– Неправда! – закричала толпа. – Это и есть наша жизнь!

– Иллюзия это, а не жизнь!

– Нет! – негодовали граждане, будто забыв, что минуту назад бородач родил в их душах неведанный доселе восторг. С каждым словом, произносимым против утерянного телесчастья, доверие к стоящему на сцене улетучивалось. Словно сама толпа, горя яростными, как факела арийских гитлер-югендов, глазами сжигала окутавшую бородача энергетику.

– Не поймут они, – прогудел здоровяк с логотипами «Samsung». – Они как наркоманы, прочно подсели. Навечно…

– Люди! Телевидение – это зло! Вас каждый день дурят, внушают бессмысленные идеи, заставляют покупать ненужные вещи, работать ради их приобретения, копить годами деньги! И ради чего? Только ради того, чтобы соответствовать вымышленному, несуществующему стандарту! – Василий, размахивая руками, плескал пиво себе под ноги, пытаясь найти в глазах людей понимание. Но видел только, как взгляды затуманивает неприятие, и возникающая, как накипь, из глубин души ненависть к человеку, пытающемуся убедить их в том, что самое доступное и любимое развлечение, с которым связанна вся жизнь, откуда почерпнуты все мысли, всего лишь пустой, обманный ящик.

– Даёшь сериалы и ток-шоу! – загудела толпа, покачиваясь единой биомассой. Никто не слушал Василия. Не желал слушать. Можно было подумать, что это зомби, восставшие из могил и вышедшие в город, только целью их было не человеческое мясо, но сияющий телеэкран.

– Опомнитесь, уроды! – не выдержал Василий и в бешенстве сорвал с себя красную кепку. Тут он вдруг на глазах у скандирующей толпы в один миг превратился сам в себя. Вслед за ним свой обычный облик приняли и ангел с холодильником. Произошло это так молниеносно, что никто не понял, в какой момент бородатый толстобрюхий байкер стал молодым человеком с печальными, почти трагическими глазами.

Толпа ахнула и отпрянула на шаг назад.

– Это же он! – раздался чей-то истошный вопль в толпе. – Тот самый, с передачи!

– Точно! Тот, что башню угробил! – поддержала толпа.

– И холодильник с ним! – завопила инициативная тётка, хватаясь за грудь. – Живой, глядите-ка!

Будто в подтверждение тёткиного крика, холодильник демонстративно прошёлся по сцене. Он сиял в лучах солнца обтекаемым корпусом и смотрелся как живой. Хотя по всем законам природы и логики живым быть никак не мог.

– Голограмма! – крикнул очкарик-подросток, щурясь сквозь линзы на дефилирующий по сцене бытовой охладительный агрегат.

– Сам ты голограмма! – огрызнулся холодильник громовым басом, отчего очкарик испуганным ужом уполз в толпу.

Ангел, всё такой же одухотворённый, с меланхоличным видом взирал на начинающийся процесс массового психоза. Люди, признавшие в стоящем на сцене двуличном исполнителе того самого субъекта, по вине которого они были лишены телевидения, возмутились не на шутку. Кто-то грозил Василию кулаком, кто-то ругался страшными словами, брызжа пузырями слюны, а один придурковатого вида товарищ в шортах с надписью «Гавайи» порывался перепрыгнуть ограждение и громогласно обещал придушить всех троих, но никак не решался это сделать, имея от природы характер трусливый и склочный. Тем более было непонятно, как он, глистоподобный задохлик, будет душить своими тростиночными ручонками холодильник.

Среди милиционеров, выполняющих роль сдерживающего толпу фактора, тоже нашлись те, кто видел злополучную передачу. А потому они сразу признали в стоящей на сцене компании разрушителей наиважнейшего стратегического объекта родины. Несколько стражей порядка, стараясь быть незамеченными, начали обходить сцену сзади, подкрадываясь к увлечённым дебатами с толпой преступникам.

– Люди! – кричал в микрофон Василий. – Мы сделали вас свободными! Дали вам возможность самим проживать свои собственные жизни. Освободили от гнёта безмозглых, псевдомодных, псевдоумных, бездарных и тщеславных идиотов-ведущих, певцов и политиков, поселившихся в ваших умах, подобно мозговым паразитам. Освободили от вынужденного просмотра лживой рекламы и примитивных телефильмов!..

– Ага!.. – кричала тётка, травмированная бигуди. – А как же мы без рекламы узнаем, что нам нужно покупать?

– Да не нужно вам ничего покупать! – возбуждённо проповедовал Василий.

– Нужно! Нужно покупать! – ревела толпа. – Мы хотим покупать! Мы хотим сериалы! Хотим кино! Хотим знать, что сегодня модно! Мы хотим быть модными и крутыми!

– Вы заперлись в квартирах и сидите, таращась в экраны, переживая чужие эмоции и страхи, пережёвывая чужие слова и мысли, а ваш мозг в это время спит! Вы зомби! Больные и жалкие никчёмные овощи! Вы не живёте, не думаете! Вы хотите только жрать, совокупляться и потреблять! Всё равно что, лишь бы потреблять!

– Мы хотим жить! Жить, как раньше! Нам так нравится! – кричала тётка впереди громче и визгливей всех. – Нам скучно! Нам хочется праздника! Нам хочется ток-шоу! Фильмов про любовь!

– А в жизни вам любви не хочется? – распалялся Василий.

– Нет в жизни любви! – сокрушённо орала тётка, мотая крашеными кудрями.

– Да ведь вы и жизни не знаете! Сидите, как роботы, у экранов, открыв рты, а вас дерьмом накачивают! Безмозглые овцы! – Василий опустошённо махнул рукой. Он смотрел на бушующую толпу и не понимал, как эти люди не видят ничего дальше своего носа. Они были словно стадо животных. Лишённые привычного дешёвого развлечения, ставшие ещё более жалкими от этой потери, они, мстительные и злые, теперь хотели уничтожить, стереть с лица земли того, кто был повинен в крахе телебашни. Кишащая толпа извергала проклятия и ругательства, силилась прорвать ограждение, но милиция, пытаясь не допустить самосуд, сдерживала массы, и те нехотя отступали, ругаясь ещё ожесточённее.

Ангел неслышно подлетел к Василию, к глазам которого подступали слёзы, легонько прикоснулся к нему, склонил голову на плечо, и прошептал:

– Они не поймут… никогда не поймут тебя.

– Почему? – Молодой человек бессильно опустил голову.

– Они ограничены. Но это не их вина.

– Но как же тогда… – начал Василий, и в этот момент сзади на него и ангела трое ментов накинули брезентовый плакат с рекламой какого-то пива. Ещё четверо набросились на холодильник и принялись жестоко избивать резиновыми дубинками. Тут со стороны бушующей толпы подбежал омоновец в камуфляже и кинул на сцену моток верёвки.

– Вяжите их! – заорал он, возбуждённо пытаясь вскарабкаться на концертную конструкцию. Моментально заполнившие сцену милиционеры схватили верёвку. Суетливые и злые, имеющие значительное численное превосходство над противником, они, не прекращая орудовать дубинками, принялись обматывать трепыхающийся брезент.

– В отделение их!

– И холодильник не забудьте! – подсказывала толпа.

Подъехал крашеный в цвет хаки «ЗИЛ», и пойманных под восторженные завывания разбушевавшейся публики потащили к машине. Замотанных в брезент пленников и покорёженный холодильник закинули в машину. «ЗИЛ» тронулся и, выхлопнув чёрное зловонное облако отработанного бензина, незамедлительно укатил, дребезжа и громыхая на всю округу, в неизвестном направлении.

Боги

В кабинете Верочки не обнаружилось, и Загробулько, леденея от страшного предчувствия, помчался по коридору, не зная, куда свернуть. На пути в руки майору вынырнул из кабинета патрульный Сидоров. Вифа Агнесович схватил его, и затряс, словно поймал хулигана, писающего в лифте.

– Где она? – зашипел на патрульного майор.

– Кто? – Сидоров ничуть не смутился от такого обращения.

– Вера! Вера Степановна!

– Вера Степановна допрашивает задержанных мной преступников, – с гордостью объявил Сидоров. – Тех самых, что башню уничтожили! – веско добавил он и посмотрел на Загробулько надменно.

– Признались? – опешил майор.

– Нет ещё, – сконфузился сержант, – но признаются! Все улики налицо. Крылья у них…

– Где она их допрашивает?

– В «обезьяннике». Где ж ещё? Боязно в кабинет запускать. Вдруг чего?

Загробулько, держа патрульного за воротник, открыл рот, но ничего не произнёс. Поняв, что Верочка вне опасности, он успокоился, отпустил Сидорова и, бережно разгладив тому мятую форму, натянуто улыбнулся.

– Да-да, всё правильно, – согласился он, – в кабинете вдруг чего…

Оставив патрульного в коридоре, Вифа Агнесович торопливо направился в камеру предварительного задержания, прозванную в народе «обезьянником».

Верочка сидела напротив решётки за письменным столом и что-то строчила, поджав губы, своей любимой шариковой ручкой с символикой СССР. Загробулько, успокоившись, остановился, и несколько секунд с отеческой нежностью смотрел на рыженькую практикантку. Впрочем, родительским взгляд майора назвать можно было с натяжкой. Не должны так смотреть папаши на своих чад.

Майор подошёл к камере и увидел трёх задержанных, сидящих за решёткой на засаленной скамье. Вид преступников не внушил майору серьёзных подозрений, но что-то его насторожило. Слишком уж спокойными они были. Слишком надменно и бесстрашно взирали на майора. Словно не в камере сидели, а в парке культуры и отдыха, прохлаждались в тенистой аллее.

– Дают показания? – Майор склонился над Верочкой, ощутив тонкий её аромат, от которого трёхлитровая его голова закружилась.

– Шутят, – серьёзно ответила девушка, не отрываясь от записей, – сказки и небылицы рассказывают.

– Ясно. – Загробулько заметил лежащую на стуле возле Верочки синюю спортивную сумку и вопросительно уставился на неё. Рыжая практикантка, оторвавшись от бумаг, поймала взгляд майора.

– Это их сумка, и знаете, что в ней? – Интригуя майора, милиционерша блеснула глазами.

– Знаю. Крылья.

– Вот именно! Думаю, тут прямая связь с вашим делом.

Загробулько достал платок, промокнул вспотевший от удушливой духоты затылок и, развернувшись к камере, внимательно осмотрел задержанных. Самым подозрительным ему показался молодой человек кавказской национальности. Гордый, словно орёл, взирающий с вершины горы на мышь-полёвку, он смотрел на милицейского работника и улыбался. Ассоциация с грозной птицей возникла у майора не случайно: что-то поразительно птичье было во внешности задержанного. И более всего это птичье выдавал нос – огромный, кривой, и с горбинкой, словно клюв. А чёрные глаза, холодные и решительные, победоносно взирали из-под сросшихся на переносице бровей, приподнятых, словно взмах соколиных крыльев.

– Фамилия? – обратился Вифа Агнесович к кавказцу.

Тот, улыбнувшись треугольно, вскинул горделиво свой клювообразный дыхательный орган и скрипуче произнёс:

– Сейчас можешь называть меня Егор Исидович Фалкон.

– Национальность? – багровея, пробасил Загробулько, терпение которого начало давать трещину. То управляющий строительным трестом ни в грош его не ставит, и орёт, как на мальчишку, то теперь «гость солнечного Кавказа» говорит с ним, словно принц с прислугой.

– Скажем, грек, – не задумываясь, ответил задержанный.

– Документы у них были? – Загробулько повернулся к Верочке.

– У этого были. – Она взяла со стола паспорт и передала майору.

Документ опытному следователю сразу показался подозрительным. Судя по всему, это была искусная подделка. Шикарная, первоклассная подделка.

Листая идентифицирующую личность книжечку, майор отметил высокий уровень, с коим была выполнена фальшивка. Но выдавало её именно небывалое качество. И новизна. Обычно гости столицы, а задержанный был из их числа (в прописке значился город Сочи), документы имеют потрёпанные и затёртые. Порой такие паспорта попадаются, что можно подумать, будто их отрыли в обломках рухнувшего с неба авиалайнера. А этот, наоборот, свеженький, чистенький, словно только что выданный. А выдан он был, судя по дате, пять лет назад управлением внутренних дел города Сочи, и за этот срок никак не смог бы сохраниться в идеальном состоянии. Разве что его хранили в сейфе, но бывает ли такое с паспортами? Да ещё с паспортами столичных визитёров? Нет!

– Регистрация есть?

– Не имеется.

– Цель пребывания в Москве? – не отрываясь от документа, задал вопрос майор.

– Мы намерены встретиться с нашим коллегой и решить некоторые проблемы, – туманно ответил Егор Фалкон.

– Что за проблемы?

– Об этом я, пожалуй, умолчу.

Загробулько подошёл к сумке, расстегнул её и извлёк белоснежное, лёгкое как дуновение ветерка, крыло.

Держа в руках пернатую конечность, Вифе Агнесовичу вспомнился вдруг случай из детства, когда он нашёл на дороге подбитую кем-то ворону. В тот раз иссиня-чёрная птица с безвольно болтающейся головкой на потерявших упругость шейных позвонках вызвала в юной душе жгучую тоску и искренние детские слёзы. Он раскрывал вороньи крылья, поражаясь, как они красивы, гармоничны и естественны, и озадачивался вопросом: «Кто такое мог создать?». Натуральная, природная красота и гармония – вот что поразило маленького Вифу.

Но тогда пернатые конечности мёртвой птицы были совсем другими, нежели те, что сейчас рассматривал майор. Закоченевшие, они не только отличались цветом. В них не было энергии, жизни, а в этом белоснежном экземпляре, странным образом, она присутствовала. Словно существовало крыло само по себе. Словно не нужно ему было тело. Казалось, отпусти его сейчас – и крыло не упадёт на землю, а легко и красиво застынет в воздухе, повинуясь неведомому физическому закону. Как такое могло быть, майор не понимал. Может, это ему казалось?

– Это что? – Он повернулся к клетке с задержанными.

– Крыло, – ответил Фалкон.

– Я вижу, что крыло. Чьё крыло? И зачем?

– Мы уже сотруднице вашей пояснили, – включился в разговор совершенно лысый, как и сам Загробулько, тип в красном пиджаке. – Только она нам не верит.

Майор вопросительно, но совсем не строго, а с плохо скрываемой нежностью, взглянул на Верочку. Та взяла миниатюрными пальчиками листок, исписанный минуту назад, и зачитала:

«Крылья являются собственностью гражданина Нистратова Е.Н. и такой же неотъемлемой частью его организма, как, например, глаза, руки, или орган размножения».

– Нистратов, это который? – уточнил майор.

– Вон тот. – Верочка указала на притаившегося с края скамьи мужчину.

– Так-так, – Загробулько улыбнулся, – орган размножения, значит…

– Именно! – тревожно подтвердил похожий на птицу арестант.

Загробулько недобро скосился на него.

– Телебашня ваших рук дело? – спросил прямо в лоб милиционер.

– Отчасти, – ничуть не пугаясь, признался лысый в пиджаке.

– И банк вы ограбили? И самолёт угнали? – подозрительно прищурился майор.

– Банк? Нет, не мы, – с сожалением ответил обладатель фальшивого паспорта. – И к самолёту отношения никакого не имеем…

– Его, кстати, никто не угонял, – вставил веско лысый. – Самолёт, если так можно выразиться, был спасён от катастрофы. Но это вовсе не мы. Зачем нам нарушать ход событий? Самолёт должен был разбиться, пассажиры погибнуть, а телебашня как стояла, так и должна была стоять.

– Значит, должен был разбиться, но не разбился… – пробубнил майор, посматривая на арестантов хмуро. Тот, которого объявили хозяином крыльев, был самым напуганным. Он сидел, вжавшись в стену, и походил на невыспавшегося студента, не знающего урок. Арестант словно прятался от проникновенного взгляда майора.

– Значит, крылья ваши? – обратился Загробулько непосредственно к нему.

Тот с минуту сидел молча, рассеянно глядя в пространство, потом внезапно, будто вспомнив что-то очень важное, откашлялся, утвердительно кивнул, но ничего не произнёс.

– И вы что же, – усмехнулся майор, чувствуя, что нашёл клиента, которого надо «жать», – летать умеете?

Нистратов боязливо покосился на своего лысого товарища. Лысый сделал какой-то едва заметный знак и слегка подтолкнул плечом. Снова откашлявшись, задержанный обладатель крыльев кивнул, опять ни слова не произнеся.

– Немой, что ли?

– Вовсе нет. Но молчанием он выражает протест в связи с необоснованным задержанием, – заступился за товарища птиценосый. – И он не обязан отвечать на ваши вопросы!

– Выходит, ваша троица была в тот раз на передаче? Этот, значит, ангела изображал, – Загробулько вытянул короткий пальчик в сторону Нистратова, – летал по студии, на крыльях. Так? А кто же тогда из вас выступал в роли холодильника?

– Повторяю, это были не мы, – спокойно ответил лысый.

– Значит, ваши сообщники?

– Нет. Я бы не назвал их нашими сообщниками.

– Но ведь ангел-то был? – Загробулько сам удивлялся вылетающим из его рта вопросам. – Это сотни людей могут подтвердить.

– Несомненно, ангел был, – согласился лишённый волос арестант, – но это другой ангел.

– Другой? А вы, значит, тоже ангел? – Майор перевёл взгляд на совершенно бледного Нистратова. Вид у того был странный. Казалось, он случайно попал в компанию умалишённых, обсуждающих захват власти в галактике.

– Я не уверен… – начал задержанный владелец пернатых приспособлений, но его прервал лысый в пиджаке, явно старший из троицы.

– Он ангел, но в прошлом. Сейчас такой же, как вы, обыкновенный смертный. Почти такой же…

Тут Загробулько увидел, что Верочка тщательно записывает бредоподобный допрос, посматривая на дискутирующих блестящими глазками, в которых он уловил искры детского восторга. Она была словно маленькая девочка, увидевшая перед собой оживших сказочных персонажей.

– Вера Степановна, – стараясь придать официальности голосу, нахмурился Загробулько, – не стоит…

– Мне нетрудно, – отмахнулась она. Получилось у неё это так непосредственно-сексапильно, что Загробулько с минуту стоял, словно контуженный у зеркала, вспоминающий, кто он такой и зачем, собственно, здесь находится.

– Тогда, может, вы знаете того ангела? Или его сообщников? – продолжил Загробулько, вновь повернувшись к задержанным.

– Возможно, – подтвердил лысый главарь.

– И кто же они? – заинтересовался майор, прищурившись.

– А вы их арестовать намерены?

– Именно!

– Тогда я вам не скажу, – заключил пленённый милицией обладатель красного пиджака.

Майор молча уставился на допрашиваемого, и получил в ответ взгляд властный и насмешливый. Но теперь майор чувствовал, что наконец-то у него в руках оказались те, кто напрямую связан с невероятными событиями последних дней. И это его несказанно воодушевляло. Эти трое совершенно точно знали что-то.

Майор положил крыло обратно в сумку и увидел, как нечто поблёскивает на дне. Он вытащил предмет, завёрнутый в упаковочную бумагу. Один край отогнулся, и была видна чёрная гладкая поверхность, отражающая падающий в окно свет.

– А это что? – задал вопрос Вифа Агнесович, взвешивая в руке прямоугольный предмет. Весом тот был никак не меньше трёх килограмм. А может, и больше.

– Кирпич сознания. Пожалуйста, будьте с ним аккуратнее, Вифлеем Агнесович, – ответил Егор Фалкон.

– Кирпич со… – но тут Загробулько понял, что задержанный гость из Сочи назвал его по имени, – …э-э-э, вы откуда… вы как сказали?

– Вас ведь Вифлеем зовут?

– Да, – опешил майор.

– Хорошее имя, – похвалил арестант, кивнув носом-клювом.

Майор непонимающе взглянул на Верочку, но та удивлённо закачала головой, отрицая своё участие в информировании преступного элемента:

– Я не говорила…

– Выше имя на доске почёта написано, а рядом фотография в рамке, – улыбнувшись, объяснил задержанный, – а вы что подумали? Что я мысли ваши читаю?

Майор не нашёлся, что ответить, а только судорожно припомнил, висит ли, в самом деле, его фотопортрет в коридоре на доске, где помещают отличившихся по служебной линии. И вспомнил, что действительно висит. Должен висеть. Фотографироваться Вифа Агнесович не любил и рассматривать свои фотографии тоже, а потому, вероятно, старался из памяти сей факт стереть, как вызывающий в душе тоску и саморазочарование.

– Кирпич сознания, говорите, – продолжил майор, манипулируя увесистым предметом, – и зачем он?

– Понимаете, человеческое сознание – сложнейший механизм. Можно сказать, это целый мир, вселенная, не ограниченная ничем. Это, конечно, в изначальном состоянии. Только представьте себе, какое количество людей живёт в мире. И каждый – вселенная! Может быть, больше, чем вселенная. Вселенные разные, уникальные и непохожие, населённые образами утопическими и абсурдными, необъяснимыми ни для кого, кроме самого человека, в чьём сознании они существуют. Представляете?

– Э-э-э… представляю, – озадачился милиционер, косясь на сослуживицу, тоже, вероятно, силящуюся представить себе картину, рисуемую задержанным кавказцем.

– Так вот. Как вы думаете, что нужно сделать, чтобы люди, столь изначально не похожие друг на друга, могли сосуществовать? – прищурился Фалкон.

– Что?

– Не знаете?

– Нет, не знаю, – согласился милицейский работник.

– А ответ прост. Нужно ограничить сознание. Усреднить образы и привести их к чему-то одному. Сделать так, что бы они стали всеобще понятны. Адекватны для каждого. Для большинства. Проще говоря, из миллионов миров нужно скомпоновать один мир, в котором каждому жилось бы более-менее комфортно. Согласитесь, трудная задачка?

– Вы к чему ведёте? Вы мне свои догадки об устройстве мира сейчас высказываете?

– Это, уважаемый Вифлеем Агнесович, не мои догадки, это истина. Так устроен этот мир.

– Хорошо. Предположим, что это так, – согласился Вифлеем, присаживаясь за стол, – предположим, вы серьёзно это говорите. Но вы так и не сказали, зачем этот кирпич? И почему «кирпич сознания»?

– Так он же и объясняет, – перебил майора лысый главарь, – нужно из множества, невероятного множества миров, создать один! Приемлемый для всех. Для этого существует некая стена, называемая «Стеной сознания», которая ограничивает вселенные, проецируемые каждым человеком, объединяя некоторые ключевые образы и комбинируя из них тот мир, в рамках которого ВЫ, – лысый сверкнул глазами, – живёте!

– МЫ? Живём? – ухмыльнулся майор, заговорщицки посмотрев на практикантку Верочку. – А ВЫ, – тоже сделал ударение на этом слове майор, – надо полагать, в рамках иного мира проживаете?

– Основное время своего существования мы проживаем, как вы изволили выразиться, в рамках мира, будем говорить, высшего, или – божественного, как хотите…

– Так вы боги? – обрадовался чему-то майор, дебиловато хохотнув. – А я-то думаю, кого мы задержали? – Он снова повернулся к очаровательной коллеге и подмигнул. Но Верочка была серьёзна и ответила майору взглядом ледяным, словно он только что сказал омерзительную пошлость. Загробулько сконфузился и незамедлительно начал краснеть.

– Для вас, людей, конечно, боги, – согласился лысый. – А то, что вы держите в руках, есть строительный материал. Кирпич сознания. Из этих кирпичей и построена ограничительная стена. Стена сознания! Кирпичей этих ровно столько, сколько человек населяют в данный момент землю. И этот, как вы, наверное, догадываетесь, находится сейчас не там, где должен находиться.

– То есть? – нахмурился Загробулько. – Что-то я не пойму, где он должен находиться?

– В стене, ограничивающей сознание, – ответила рыжая милиционерша, посмотрев на майора с превосходством отличницы над двоечником-прогульщиком.

– Совершенно верно, Верочка, – похвалил её арестант.

– Бред! – запротестовал майор, понимая, что ему попросту пудрят мозги. – Всё это байки для детишек! И что же, вы думаете, я вам поверю? Поверю и сейчас же отпущу?

– Да мы и сами в состоянии себя отпустить, – улыбнулся Фалкон, – просто у нас тут встреча. Очень важная.

– Ага, – кивнул майор. И, повернувшись к Верочке, деловито произнёс: – Думаю, надо медэкспертизу провести, проверить наличие в крови у этих андерсенов наркотических веществ.

– Не успеете, товарищ майор, – ответил за Верочку кавказец, – через десять минут мы ваше заведение покинем.

В ответ на эти слова Загробулько демонически расхохотался, но как-то уж слишком ненатурально, чересчур театрально. И получилось это у него совершенно нелепо. Даже юная практикантка с сожалением отметила про себя, что актёр из майора никудышный.

– Наркоманы! – заключил Вифа Агнесович, придав голосу провидческий тон.

– Товарищ майор, – Вера решительно встала, – а вдруг они говорят правду?

– Наркоманы и преступники! – констатировал майор, глазами призывая Верочку верить ему. Тут за решёткой тот, что по паспорту именовался Егором Фалконом, встал со скамьи и тревожно закружил по камере. При этом он вертел головой коротко и прерывисто, отчего стал похож на птицу невероятно. Казалось, это и не человек вовсе, а в самом деле пернатый представитель фауны, неведомым образом вселившийся в тело зазевавшегося рассеянного гражданина.

Вифлеем зачарованно смотрел за движениями арестанта, в который раз подтверждая для себя подмеченную когда-то давно мысль, что каждый человек похож на какое-либо животное. Кто на осла, кто на мартышку, а кто и на лисичку, как Верочка, например. Тут он нежно посмотрел на милиционершу, и его осенило вдруг, что и фамилия у рыжей практикантки – Лисичкина. Это показалось ему открытием невероятным, таким, что об этом захотелось рассказать всем. Но он, сдержавшись, этого не сделал. И зачем-то подумал, что сам себе напоминает носорога. Странного неповоротливого носорога с трёхлитровой формой черепа.

Сравнительно-антропоморфные размышления майора прервал голос арестанта.

– Ты его чувствуешь? – поинтересовался лысый у своего похожего на птицу товарища.

– Да. – Тот кивнул. – Уже совсем близко.

– Кто? ИниПи? – встревожился хозяин крыльев.

– Да.

Тут Фалкон замер и насторожился, словно услышал, как где-то вдали громыхнула никем пока не слышимая канонада. Будто, имея уникальный слух, он один улавливал за сотни километров взрывы безжалостных снарядов, рвущих человеческую плоть. Словно слышал, как стрекотали пулемёты, вонзая в человеческие тела звенящие горячие пули, и лицо его стало хищным и страшным, как предвестие долгой, кровавой и бессмысленной в своей жестокости войны.

Жёлуди

После крушения телебашни Эллада Вознесенская запила. Запила сильно. Основательно. По-русски. Как пьют люди, разуверившиеся в справедливости жизни, потерявшие смысл бытия и хронические алкоголики. Сразу после того последнего, трагического эфира, Эллада, добравшись до своей семикомнатной квартиры на Тверской, первым делом побежала мыться в ванную. Она долго и тщательно тёрлась сиреневой шершавой мочалкой, пытаясь избавиться от запаха фекалий, который, казалось, пропитал её всю. Однако после душа ощущала, что запах остался, будто прилипнув к коже навечно.

В тот день выход из телецентра выглядел жутко и походил на разлившуюся у подступов к фонтанирующему вулкану лаву. Только вместо огнедышащей массы улицы были затоплены пузырящимися зловонными экскрементами, плавающими в чудовищной слизкой каше. Добраться до дома и не изляпаться в отвратной жиже было невозможно, и Эллада, жалобно скуля и плача, но не в силах более терпеть вонь, ёжась от омерзения, похлюпала-таки по прохладной бурлящей реке к своему «Мерседесу».

Будь Вознесенская чуть поумней, она бы не стала открывать дверь в салон, а добралась бы до ближайшей незатопленной улицы и поймала бы такси, но логические процессы проистекали в её голове так же вяло, как происходит замена отопительных труб в осенне-зимний период. Поэтому она умудрилась загубить дорогостоящий автомобиль.

Ехала Эллада домой, не замечая ни светофоров, ни знаков, ни пешеходов, имея добавочным грузом бултыхающиеся в салоне позеленелые какашки и трясину цвета стухшего персикового пюре. А про запах…. Про запах и говорить нечего…. Подходящих омерзительных слов и в природе-то нет.

Отмывшись, Эллада прошла в гостиную, открыла бар и, продолжая ощущать запах дерьма, пробивающегося сквозь ромашковый шампунь, налила себе полный стакан «Hennessy». С этого и начался запой…

Эллада ехала в электричке. Одета она была жутко, как какая-нибудь рыночная торгашка, а то и похуже, как простая недалёкая тётка, работающая в каком-нибудь сельпо. И со стороны, похоже, ничем не отличалась от других женщин в вагоне. Пассажирки поглядывали на Вознесенскую надменно, а то и с вызовом и совсем не узнавали в ней телезвезду, известную на всю страну. Таких обыденных тёток она сотни раз наблюдала среди гостей студии на съёмках своей телепрограммы. Неухоженные, размалёванные дешёвой китайской косметикой, толстые и вульгарные, они всегда вызывали у Эллады чувство превосходства, и уверенность, что всё в жизни она сделала правильно. А они, соответственно, нет.

– Чего вылупилась, дура! – огрызнулась Вознесенская на сидящую напротив бабу в клеёнчатом «а-ля натюрель» пиджаке и розовых лосинах, которая с любопытством её рассматривала.

Та, не ответив, склонилась к уху едущего рядом с ней небритого мужика и прошептала что-то, смешливо косясь на Элладу. А мужик, посмотрев на теледиву, вдруг громогласно расхохотался, показывая на неё скрюченным, жёлтым от никотина пальцем. Этот жест, к ужасу Вознесенской, привлёк внимание решительно всех пассажиров электрички.

Они зашевелились на местах, словно жители термитника, развороченного палкой. Вагон загудел, и в сторону Эллады со всех сторон на выгнутых шеях повернулись головы, и, увидев её, словно по команде, жуткие головы захохотали.

От такого зрелища звезде стало совсем не по себе. Так стыдно стало. Так неловко, словно её дооперационную фотографию, где она выглядела такой, каковой её произвели на свет родители, показали в вечерних новостях.

Эллада вскочила и побежала в тамбур, но тут навстречу ей вынырнул из прохода маленький ребёнок, то ли девочка, то ли мальчик (совершенно было неясно). Дитя посмотрело на телеведущую снизу вверх глазами бездомной собаки и протянуло какой-то свёрток.

– Покушай, – жалостливо пропищал ребёнок.

Вознесенская приняла подношение, даже не поблагодарив, и, приблизив к глазам, рассмотрела. Это был пакетик, в каких обычно продаются семечки или орешки, только вместо зёрен подсолнуха, фисташек или арахиса, на упаковке была нарисована залихватски танцующая на двух задних конечностях свинья с гармошкой. И надпись: «Жёлуди солёные к пиву». Электричка дёрнулась, остановившись, Эллада, выронив пакет, отпихнула сердобольное дитя и с криком выскочила на улицу.

Она побежала по платформе, словно сзади неё рвались бомбы.

Когда вокзал остался позади, запыхавшаяся Вознесенская остановилась и осмотрелась, пытаясь сообразить, где она. Но место было совершенно незнакомое. С одной стороны улицы примостилась чахлая церквушка с полуразвалившимися луковицами куполов, с другой – сияющее великолепием казино «Алмаз». Помпезное здание горело чудесными огнями, и на крыше его лукаво подмигивал неоновым глазом карточный Джокер.

Эллада, не раздумывая, двинулась к казино. У входа стояла охрана – два широкоплечих дюжих молодца в костюмах. Они хмуро поглядывали на прохожих и о чём-то переговаривались при помощи раций. Когда Вознесенская поднялась по выстеленным ковровой дорожкой ступеням и попыталась пройти внутрь, один из широкоплечих стражей бесцеремонно отпихнул популярную ведущую, словно она была какой-то бомжихой.

– Ты что! – заорала она, чуть не упав. – Холоп, ничтожество!

– Свиньям без намордника не положено, – категорически заявил охранник и передал по рации напарнику (хоть и стоял тот от него в двух шагах), – эту шваль не пускать! Приём?

– Вас понял, приём! – отозвался второй.

– Кто здесь шваль?! Да я сейчас один звонок!!!.. Да вы у меня дворниками всю жизнь!!!..

Нервно, кипя от негодования, Вознесенская принялась рыться в карманах, которых оказалось у неё бесчисленное множество, но вместо сотового в каждом находила горсти желудей. Эллада ожесточённо выбрасывала их, но дубовые плоды, как в сказке о волшебном горшочке, вновь появлялись в карманах из ниоткуда.

– Дайте позвоню! – Она попыталась выхватить из рук охранника рацию, но тот ловко увернулся от её выпада и передал второму:

– Вот сука! Приём?

– Ну! – подтвердил напарник, хохотнув в рацию, и несильно пнул ногой телеведущую. Тут самообладание покинуло Вознесенскую, и она заплакала совсем по-детски.

– Пусти-и-ии-теее ме-ня… – разревелась она, – ну… по-жа-а-а-а-луй-ста-а-а-а! Ну пустите-э-э-э-э!

– А зачем? – издевательски поинтересовался тот, что её пнул.

– Я звезда-а-а-а!!! – залилась Эллада. – Меня по телевизору показывают!!! Я модная-а-а-а-аа!

– По какому такому телевизору? Не знаем никакого телевизора. И тебя не знаем. Пошла вон отсюда!

– Гуляй мимо! Приём? – сказал второй охранник по рации.

– Пуститеееее! – не унималась отверженная ведущая, и тут взгляд её упал на зеркальную гладь входной двери. Эллада увидела себя. И как только осознала, что сальная свинская физиономия с розовыми румянами на круглых щёчках – это она и есть, сон сразу закончился.

Проснувшись, Эллада открыла глаза и всё вспомнила.

Она пила с вечера четверга. Пила одна, и пила много, а потом вдруг превратилась в свинью. Обнаружила это Вознесенская совершенно случайно.

К ней зашёл по-соседски знаменитый клипмейкер Забарышников, прославившийся рекламными видеороликами одного известного банка. Фишка роликов была в том, что банк рекламировали очень известные персонажи: звёзды кино и эстрады, политики, московский бомонд, и все те, чьи лица часто мелькали в телепередачах и прессе, освещающей светскую московскую жизнь. Так пожелал заказчик.

Однако Забарышников, будучи от природы человеком хитрым и пронырливым, придумал кое-что более оригинальное. Он находил на улице людей, очень похожих на известных и всеми любимых актёров, певцов и политиков. Гримировал их для большего сходства и науськивал читать в камеру текст, восхваляющий деятельность банка. Естественно, платил он им жалкие копейки, а с рекламодателя драл втридорога, объясняя это привлечением звёзд. Разницу между двумя суммами, и немалую, хитроумный клипмейкер клал себе в карман.

Потом обман был раскрыт, и имел место крупный скандал, но всё обошлось, так как банк к моменту судебного разбирательства лопнул, а многие из сфальсифицированных звёзд и политических фигур безвозвратно потеряли рейтинг и интерес народных масс к своим жалким персонам. Скандал замяли, и на этом всё закончилось.

Фёдор Забарышников, озабоченный отсутствием картинки в своей новой гигантской плазменной панели, стоящей примерно столько же, сколько хватило бы какой-нибудь многодетной семье на безбедное существование в течение лет десяти, решил узнать у соседки телеведущей, в чём, собственно, дело.

«Уж она-то должна знать», – думал клипмейкер, протягивая руку к звонку. Пьяная Вознесенская в фривольном халатике открыла дверь, улыбнулась знаменитому соседу, но по реакции его поняла, что с ней что-то не так. Клипмейкер побледнел, перекрестился и с криком «Господи, помилуй!» сбежал, не оглядываясь, так быстро, словно увидел чёрта во плоти.

Тогда Эллада, пошатываясь спьяну, подошла к зеркалу и разглядела в нём свою опухшую физиономию. Сначала Вознесенской показалось, что её просто перекосило от чрезмерного поглощения водки («Hennessy» к тому моменту кончился, и Эллада продолжила накачивать себя сорокоградусной беленькой), но, присмотревшись, телезвезда обнаружила на месте искусно сконструированного и весьма дорогостоящего носика свиной пятачок. Пьяно пошатнувшись, Эллада сощурила оплывшие глазки и спросила своё отражение:

– Что за свинские шуточки?

Но ей, понятное дело, никто не ответил. Тут теледива, вдруг осознав, что свинья в зеркале – это она сама, и что вовсе не спит, моментально протрезвела. Схватив хрустальную пепельницу, Эллада разбила зеркало, будто надеясь, что сей поступок вернёт ей прежнюю красоту. Но, разведав лицо рукой, поняла, что этого не случилось. Она помчалась к другому зеркалу, но и оно показало ей всё то же неприятное свиномордство.

Вознесенская побила в квартире все зеркала, но пятачок не исчез, а начал чесаться и требовать водки. Именно требовать. Эллада физически ощущала, как подрагивающий, влажный и скользкий новый её нос посылает в мозг импульсы желания продолжать и продолжать пить. И Эллада не сопротивлялась, тем более что с каждой новой рюмкой ей становилось всё лучше, всё легче и комфортнее. Ей даже пятачок начал казаться весьма симпатичным и очень подходящим к похмельной опухлости лица.

Напиваясь, Эллада самозабвенно ползала по квартире на карачках, звонила знакомым и, разно интонируя, хрюкала в трубку. Ей казалось это очень забавным. Он подолгу смеялась и набирала телефонные номера снова и снова, вызывая у себя ещё большие приступы веселья. Потом она кратковременно засыпала, но по пробуждении, немного приходя в себя, всё начинала сначала. Пила и безобразничала с телефоном.

Встав с ковра, на котором она, не испытывая дискомфорта, спала, Эллада первым делом пошла к бару и выкушала сто грамм водки «Юрий Долгорукий». В организме разлилось приятное тепло, телезвезда блаженно хрюкнула, отметив про себя с некоторым сожалением, что запасы алкоголя неминуемо заканчиваются и надо бы их пополнить. Налила ещё одну рюмку, и в этот момент в дверь позвонили. Наученная опытом общения с соседом Забарышниковым и привыкшая к новому облику, Эллада смастерила себе из ажурного платочка некое подобие вуали. Смотрелась она в ней, как японка во время эпидемии птичьего гриппа.

Вознесенская игриво полюбовалась своим отражением в уцелевшем от погрома косметическом зеркальце, махнула водки, приподняв платок, и пошла открывать.

На пороге стояла заплаканная, с подбитым глазом и потёкшей тушью подруга телезвезды, тоже звезда, только эстрадная, Катерина Лавандышева.

– Катька! – прохрюкала Вознесенская. – Здарова, ты откуда?

– Меня Фарух избил! – хныкнула певица.

– Свинья! – определила Вознесенская твёрдо.

– А ты чего? Болеешь? – Лавандышева только сейчас заметила, что Эллада предстала перед ней в платке. – Или у тебя кто есть? – полушёпотом добавила она, пытаясь заглянуть через плечо телезвезды. – Может, я не вовремя? – Она лукаво подмигнула, подозревая, что застала подругу во время эротической игры с любовником.

– Нету, – брезгливо хрюкнула Вознесенская.

– Ты как-то странно разговариваешь? Простыла?

– Ага, – ответила ведущая, барахля носовыми пазухами, – заходи…

Лавандышева прошла. Не разуваясь, она продефилировала в гостиную, увидев, что всё вокруг заставлено бутылками из-под алкогольных напитков, немытой посудой, окурками и прочими непотребностями, сопровождающими запой.

– Водку будешь? – поинтересовалась у подруги Вознесенская, возникнув в комнате.

– Ты что! Ты больная? – удивилась певица.

– А что?

– Не знаешь, что ли?

– Чего?

– Что водку пить нельзя?

– Это почему ещё? – деловито поинтересовалась Эллада. И словно в доказательство, что водку пить не только не нельзя, а наоборот, можно, прошла к бару, налила полный фужер, предназначенный скорее для шампанского, и, приподняв платок, влила в себя новую порцию.

– Элка, ты что! – Подруга задрожала, округлив глаза до размеров бильярдных шаров. – Ты знаешь, что с теми, кто водку пьёт, происходит? Сама же журналистка, газет, что ли, не читала?

– Не-а!..

– Помнишь моего политика?

– Это который? Тот, что из «Партии разногласия»?

– Нет, – отмахнулась Катерина, – другой, из административного корпуса.

– А-а-а-а, – Вознесенская вспомнила, – он у меня на передаче был, рассказывал о… – но о чём рассказывал политик, Эллада не вспомнила. У неё снова зачесался пятачок, требуя добавки, и она потянулась за новой порцией. – Как его звали-то?

– Валерий Дмитриевич Гомнюк.

– Ну и что он?

– Мы с ним в субботу встречались у меня дома. Всё как полагается: цветы, закуска…

Эллада под тканью платка порозовела, подрагивая свиным носиком в предвкушении повествования интимного характера.

– Ну, и Валерка, как обычно, выпил слегка, – продолжала Лавандышева, её взор затуманился, словно она снова погружалась в события того дня, – я в это время с Фарухом по телефону разговаривала, а когда повернулась… – тут в глазах певицы застыл испуг, и она, сделав долгую трагическую паузу, выдохнула: – он превратился!

– В кого? – визгливо вскрикнула Эллада, уронив только что налитый бокал.

– В свинью!

– Как, и он? – Глаза тележурналистки подозрительно заметались.

– Не только он, все, кто водку пьёт, превращаются…

– А ты чего же? Ты чего не превращаешься? – злобно прохрипела Вознесенская.

– А я не пью! – гордо заявила звезда эстрады.

– Врёшь!

– Нет, не вру. Что я, дура, что ли, пить? Чтобы в свинью превратиться? – брезгливо заявила Лавандышева, не подозревая, что обидела подругу смертельно.

– Да ты же беспробудно жрёшь! Не просыхая! – закричала взбешённая Эллада, колебля дыханием платок.

– Когда это было, я теперь себя в форме держу…

На самом деле Лавандышева перестала потреблять именно в тот самый момент, когда её любовник Гомнюк обернулся хряком. Не желая следовать его примеру, Катерина в панике вылила весь имеющийся дома алкоголь в раковину, словно какую-то отраву.

– А это ты видела? – демонически изрекла Вознесенская и сорвала с лица ажурный платочек, предъявив подруге блестящий, покрытый испариной пятачок.

Лавандышева испуганно вскрикнула и попятилась, неловко спотыкаясь о разбросанные по ковру бутылки. Злобная, уродливая гримаса подруги заставила её сердце сжаться до размеров невызревшей сливы. В голове тревожной мембраной запульсировал страх.

– Что, нравится? – истерически хрюкнув, поинтересовалась перевоплощённая телезвезда.

С зажатой в руке початой бутылкой она наступала на певицу, и в глазах её блестел сумасшедший огонёк. Вид её был ужасен. Так, наверное, мог бы выглядеть маньяк-потрошитель, приближающийся к жертве. Отступающая Катерина задела журнальный столик, с которого, звеня, посыпалась грязная посуда, споткнулась и, подвернув ногу, упала на пол.

Вознесенская в этот момент, словно хищник, воинственно взвизгнула и набросилась на подругу, вцепившись той в волосы. Завязалась борьба. Лавандышева, напуганная до смерти, извивалась глистой, пытаясь укусить атакующую стерву, но та не давалась. Злобно хрюкая, обдавая певицу невозможно зловонным перегаром, Эллада пыхтела, жилистая и жёсткая, словно пружина, вжимая подругу в ковёр. В ней проснулись неведомые силы, и в какой-то момент она сломила сопротивление певицы, зажала той нос и вставила в распахнувшийся за глотком воздуха рот горлышко бутылки. Водка стремительно потекла внутрь Лавандышевой, и та рефлекторно проглотила её, поперхнувшись.

Сипя от ужаса, Катерина таращилась на дрожащее свинское рыло подруги и ощущала, как водка, пройдя по пищеводу, растекается тёплым воском в желудке.

– Сука! – прохрипела звёздная певица.

– Сама ты сука! – Эллада победоносно ослабила хватку. – Сука и свинья!

В домике

– Иван Афанасьевич, к вам посетители, – прозудел в селекторе голос секретарши Зины, – пускать?

– Кто такие? – насторожился начальник.

– Первый раз вижу. Говорят, по поводу переговоров на самом высоком уровне.

– Переговоров? – На минуту начальник замолчал. – Пусть пройдут.

Посетители, молодой человек и морщинистый старик, двинулись к двери начальника треста. За ними, ранее не замеченный секретаршей, появившийся словно из ниоткуда, величественно шествовал огромный пятнистый пёс.

– С собакой нельзя! – закричала Зиночка, испугавшись невесть откуда взявшегося зверя. Четвероногий посетитель остановился и замер, глядя огромными глазами на девушку.

– Уберите животное, – пискляво приказала служительница офиса. Но никто её не послушал. Совершенно по-человечьи собака встала на задние лапы и подошла к секретарше, покачивая хвостом. Зина ошалело отпрянула, врезавшись в стену, с которой шумно упал календарь. Пёс же, став ростом метра под три, остановился у парапета конторки, протянул лапу и завладел кофейной чашкой секретарши.

– Фу! Фу, нельзя! – вскрикнула Зина, выпучив глаза.

Однако пятнистый зверь, игнорируя запрет, саркастически ухмыльнулся и, как ни в чём не бывало, изящно отхлебнул дымящийся напиток, не по-собачьи вытянув нижнюю губу. Видно, кофе ему понравился, потому что он, раскрыв чудовищно огромную пасть, отправил в неё саму чашку и, похрустев стеклом, спокойно проглотил. Зина упала без чувств, а троица отправилась в кабинет гендиректора.

– Добрый день! – поздоровался старик, первым войдя в кабинет. За ним следом вошёл красивый молодой человек с пятнистой собакой.

Иван Афанасьевич Берг подозрительно осмотрел гостей и изумился крайне, увидев здоровенную псину.

– Это что? – брови его приподнялись, а папахоподобная шевелюра, казалось, съехала на затылок.

– Вы о чём? – хитро прищурился старик.

– Собака ваша? – громыхнул Берг тревожно.

– Он с нами, – согласился молодой человек, погладив пса.

– Вам здесь что, балаган? – брызнул директор треста из-под густых усов. – Вы в своём уме? В кабинет с животными?

– То есть, вы хотите сказать, что в кабинет животным нельзя? Однако сами сидите в кабинете? Следовательно, животным не являетесь? – поинтересовался старик, задумчиво осматривая обескураженного начальника. – Тогда кто же вы? Какое существо?

– Убирайтесь! – гаркнул Иван Афанасьевич страшно, словно врезавшийся в айсберг танкер. Это, однако, ничуть не испугало посетителей, а даже раззадорило. Пёс снова, как и в приёмной, встал на задние лапы, коснувшись кончиками ушей навесного потолка, и гавкнул. Гавкнул так, что от мощнейшей звуковой волны начальнику стало нехорошо, а в ушах загудело, словно рядом взорвался фугас. Берг побледнел и вжался в кресло.

– Вы не ответили на вопрос, – напомнил старик.

– Я – я – я, – начал, заикаясь, Берг, – я – человек, – пропищал он. – Я директор треста!

– Верно, вы человек – один из видов многообразной фауны планеты. В сущности, такое же животное, как и любое другое существо, движущееся по нити событий от рождения к смерти, правда, наделённое уникальным сознанием. И то, что вы директор, тоже верно. Поэтому, собственно, мы к вам и пришли. Нам нужен ваш офис.

– Мой офис? Зачем? – Иван Афанасьевич с ужасом косился на собаку, которая без приглашения уселась на стул возле стены и положила по-ковбойски лапу.

– Мы планируем вести здесь переговоры.

– Но это мой офис, – задрожал Берг. Он пытался внутренне себя успокоить, повторяя, словно молитву: «Она дрессированная, дрессированная, что тут такого?». Однако тревога только нарастала в душе. – Этот офис мой, – повторил он вслух, но как-то менее уверенно. Ивану Афанасьевичу вдруг стало очень страшно. Он был уверен, что сейчас должно произойти что-то чудовищное. Возможно, даже убийство.

– Это почему вы так решили? – вопрос задал пёс. Голос его, низкий и бархатистый, был вовсе не страшным и не зловещим, однако Иван Афанасьевич напугался до смерти.

«Я рехнулся, – решил он, и от осознания этого ему стало ещё хуже. Директору треста захотелось заплакать, захотелось, чтобы кто-нибудь его немедленно пожалел. Его чёрные усы, словно в момент отсырев, беспомощно повисли, зрачки расширились, и нижняя губа непроизвольно задрожала. – А может, это сон? – с надеждой подумал он. – Надо немедленно проснуться!». – Решив это, Берг суетливо осмотрелся, увидел на столе графин с водой, схватил его и, зажмурившись, выплеснул себе на лицо.

– Вам жарко? – поинтересовался пёс.

– Мне? – спросил директор, не открывая глаз. – А кто здесь? Кто это спрашивает?

– Меня зовут Берг, – представился пёс.

– А-а-а, – закивал директор, не желая разжмуриваться. – И вы Берг?

– Совершенно верно. Мы с вами тёзки.

– Понятно. – Директор олигофренически улыбнулся. – И вам нужен мой офис?

– Вы поразительно догадливы! – похвалил пятнистый посетитель.

В голове начальника треста вдруг словно что-то взорвалось.

– Берите! – вдруг самоотречённо вскрикнул он и вскочил из-за стола, непременно задев его огромным животом. Однако и сейчас глаз он не открыл, а для пущей надёжности заслонил их ладошками, как ребёнок. Аккуратно, вдоль стеллажей, Берг попятился к двери.

– Вы что же? Так прямо и уйдёте?

– Я в домике! – ответил директор, хихикнув. – Я в домике, а вас никого нет!

– Интересная версия, – задумался тёзка гендиректора.

Дошаркав до двери, обладатель «папахи» остановился и замер, словно ныряльщик перед прыжком с трамплина, а после, резко одёрнув руки, открыл глаза. Он увидел, что пёс теперь сидит в его кресле и, дымя его же недокуренной сигарой, деловито просматривает бумаги, а двое сопровождающих с родительским умилением смотрят на говорящего питомца. К тому же он вдруг заметил, что у старика из-под плаща торчит самый натуральный хвост.

– Я в домике! – произнёс Берг твёрдо, будто хотел убедить в этом и себя, и весь окружающий мир.

Пёс оторвался от бумаг, нахмурился, словно вспоминая что-то, и голосом, не терпящим возражений, произнёс:

– Идите! Идите, гражданин! И чтобы я вас здесь больше не видел!

Берг вышел из кабинета и, осоловелый, на негнущихся ногах, пошёл к выходу. В этот момент слева из-за конторки высунулась очнувшаяся секретарша Зина.

– Иван Афанасьевич, – позвала она, видя начальника, шагающего, точно луноход по неровной поверхности ночного светила. – Что с вами?

– Тс-с-с-с! – Берг испуганно оглянулся в сторону кабинета. – Я в домике!

– Где? – не поняла Зиночка.

– Никого нет, – пояснил начальник, глядя тревожно куда-то мимо подчинённой, – а я – в домике.

– Иван Афанасьевич…

– И вас, Зина, нет. Вы мне приснились!..

С этими словами директор треста вышел из дверей офиса и, рассекая пространство огромным животом, направился вперёд, не глядя и не понимая, куда идёт. Москва, жаркая, ослепительная, гудящая машинами и людьми, расступалась перед ним, словно прислуга перед великим императором. Люди с пугливым интересом смотрели на странного толстяка-пешехода, бороздящего тротуар с перекошенным лицом идиота, случайно нашедшего миллион долларов. Иван Афанасьевич шествовал, нелогично меняя траекторию, щетинил на прохожих усы и грозно гавкал на кошек голосом, похожим на обрушившийся с высоты жестяной карниз.

Свернув в переулок Электрический, он остановил девочку в сиреневой майке и протёртых джинсах, которая выгуливала пса породы шарпей.

Директор треста «Латунь» встал перед собакой, явно измученной жарой, а оттого высунувшей длинный алый язык, и умоляюще спросил:

– Вы тоже Берг?

В ответ собака предупредительно пролаяла. Иван Афанасьевич, состроив гримасу крайнего удивления, задал второй вопрос:

– Но позвольте, а кто же тогда я?

Собака, зарычала и, натянув поводок, напряглась.

– Ах, вот оно что? – изумился директор треста. – Ну, это у вас не пройдёт. – Он выпрямился и погрозил шарпею пальцем. – Я в домике!

Тут собака изловчилась и, подпрыгнув, схватила Берга за рукав. Он закричал страшно и, дёрнувшись всей своей массой, лишился рукава полностью. Далее он фланировал с одной обнажённой рукой, всем её активно демонстрируя.

– Видите? – хватал он зазевавшихся пешеходов, не успевших отбежать на безопасное расстояние. – Видите, что делают? Это же надо? А где, спрашивается, трактор? Где гипсокартон? А? – и заглядывал подозрительно в глаза.

Спустя час его задержали сотрудники правоохранительных органов при попытке написать на кремлёвской стене подобранной где-то зелёной краской лозунг: «БЕРГ – ЭТО Я!!!». При задержании он на все вопросы настойчиво отвечал, что никого нет, а сам он находится в домике. Сумасшедшего директора треста незамедлительно доставили в психиатрическую клинику имени Кащенко.

Заточка

– Выходи, – скомандовал розовощёкий милиционер, раскрыв двери «козлика».

Мамедов, озираясь раненым шакалом, выпрыгнул из машины и сплюнул на асфальт кровавый комок. Правый бок, обработанный ментовскими резиновыми орудиями, нестерпимо горел, посылая импульсы боли прямиком в центральную нервную систему. Задержавшие Мамедова сотрудники смотрели на свою жертву с надменным превосходством, явно намереваясь продолжить экзекуцию в отделении.

– За что меня? – взмолился Богдан, изобразив на лице горе такое, словно его родимый кишлак смела снежная лавина. – Я за женщину заступился. Вы бы лучше ту собаку забрали…

– Шевели костылями! – розовощёкий сержант пихнул Богдана, и тот обречённо двинулся ко входу в отделение. Перед задержанным раскрыли дверь, и он, шагнув в полумрак милицейской обители, очутился возле окошка дежурного.

– В обезьянник этого красавца, – отрекомендовал доставивший драчуна защитник правопорядка.

– Где взяли? – поинтересовался дежурный, разглядывая Богдана, как диковинного зверька в зоопарке.

– Избил одного, возле телецентра.

– Пьяный?

– Да нет вроде. – Розовощёкий сержант Сухарьков нагнулся к окошку. – Где ты за последние дни пьяных видел? Все давно с поросячьими мордами по клиникам сидят.

– Да, – вздохнул дежурный, ощущая мучительную ностальгию по алкогольному опьянению. Раньше практически ни один день не проходил у него в абсолютной трезвости, а теперь… – Там сейчас Трилитр вместе с Верой Степановной, допрашивают задержанных по делу башни, – предупредил он направившегося в обезьянник коллегу.

– А мне-то что, – равнодушно отозвался тот, подталкивая дубинкой Мамедова.

Они прошли по коридору, небрежно окрашенному краской неопределённого цвета, местами облупившейся, с тёмными подозрительными крапинками.

«На кровь похоже», – подумал Богдан, холодея. Стены отделения вызвали в нём неприятные воспоминания тюремного существования. На душе стало тоскливо и жутко. Мамедов, предчувствуя побои, шёл на ватных ногах, словно взятый в плен контуженный фриц.

В конце коридора они повернули налево, и Богдан увидел ряд камер, стоящий напротив них стол, за которым сидела симпатичная рыжеволосая милиционерша, и расхаживающего возле неё милицейского майора. Совершенно лысый, с черепом, напоминающим перевёрнутую трёхлитровую банку, майор что-то негромко говорил, а девушка смотрела на него с тоской. Услышав посторонние звуки, трёхлитровоголовый повернулся к вошедшим и вопросительно кивнул. Мамедова бросило в жар.

– За драку, – отрапортовал розовощёкий сержант, подталкивая Богдана к столу.

– А вот и он! – услышал обрадованный голос Богдан. Он донёсся из камеры, напротив которой стоял лишённый волос милицейский майор. Голос с лёгким кавказским акцентом принадлежал молодому человеку, который выступил из глубины камеры и уставился на Мамедова любопытными глазами. Черты его были совершенно птичьими. Мамедов попытался припомнить, видел ли он когда-нибудь этого носатого кавказца, и совершенно точно вспомнил, что не видел никогда.

– Это ИниПи? – К решётке подошёл другой уголовник. Лысый, в красном пиджаке, какие носили бандиты в конце девяностых, он выглядел, словно архаический экспонат музея истории развития преступности в России.

Богдану он показался похожим на одного зэка из тверской тюрьмы по кличке Жгут. Его так прозвали за любовь к удушению своих жертв любым попадавшимся под руку предметом. Но у Жгута, в отличие от этого, на лысой голове имелась оригинальная татуировка в виде пятиконечной кремлёвской звезды и штрих-код под ней с надписью «Сделано в СССР». Это, конечно, был не Жгут. Тем более посажен душитель был пожизненно и, следовательно, здесь находиться никак не мог. Зато трёхлитровоголовый майор, растерянно посматривающий то на Мамедова, то на арестантов за решёткой, был тот самый. Его Богдан узнал моментально.

Это он засадил Богдана пять лет назад, и сейчас, казалось, не помнил его. Но Богдан помнил. Он сразу внутренне обрадовался, что так быстро нашёл своего врага. Хищно улыбнувшись, представил он, как раскроит ненавистный череп топором или ещё чем. От таких мечтаний даже бок перестал болеть, а в душе вновь воспрянул подавленный дубинками дух.

– Вы его знаете? – встревожился майор, глядя на задержанного. Он его действительно не узнал. Ещё бы, помнить каждого негодяя, пойманного за свою милицейскую карьеру. Так, кроме мерзких уголовных рож, ничего другого и не запомнишь. Хотя что-то в чертах драчуна показалось Вифе Агнесовичу знакомым.

– Это как раз наш компаньон, – спокойно ответил горец, умилённо разглядывая Богдана.

Недавно освобождённому взгляд этот не понравился, и он, скривившись злобно, прохрипел:

– Я тебя, урода, первый раз вижу! Отвянь, шаболда!

Тут к решётке подскочил третий, сидевший до этого в углу, и тревожно всмотрелся в лицо Мамедова. В глазах его сквозило то трепетное чувство, с которым старушка-мать вглядывается в изменившееся до неузнаваемости лицо сына, вернувшегося с долгой кровавой войны.

– Это он?

– Он, – закивал похожий на птицу.

– Чего уставились? – ощетинился Мамедов, чувствуя неприятный подвох. «Сейчас ещё, чего доброго, припишут к этой компании, – подумал он, – а на них, может, «мокруха» висит». – Не знаю я вас!

– Диковатый у него видок, – хихикнул кавказец, и вдруг, не прилагая видимых усилий, раздвинул железные прутья решётки, словно те не из металла были, а из мягкой глины. Следивший за происходящим майор от неожиданности и удивления попятился к окну, схватив предварительно стул, в качестве орудия самообороны. Молоденькая милиционерша испуганно вскрикнула и, зажав рот ладошкой, следила за происходящим широко раскрытыми глазами, не вставая с места.

Горец покинул камеру и подошёл к Богдану, который и сам опешил, не зная, что делать.

– Ну, здравствуй, Форгезо!

Мамедов нервно моргнул.

– Я Богдан!

– Конечно, Богдан, – заулыбался кавказец, кивая клювообразным носом, – Богдан Мамедов, вор-рецидивист, в детстве упал с третьего этажа, получив серьёзную черепно-мозговую травму, в результате чего страдает провалами памяти и ночными кошмарами.

Мамедов, ничего не понимая, заморгал часто-часто, отыскивая в памяти всезнающего разгибателя решётки. Но нет, не нашёл.

– Мамедов? – вдруг насторожился майор у окна, подозрительно присматриваясь. – А не тот ли Богдан Мамедов, который в две тысячи первом… – Но не договорил.

Задержанный за драку повернулся к нему и налитыми ненавистью глазами призраком прошлого пробуравил Вифлеема Агнесовича насквозь. У майора от взгляда по позвоночнику прошёл неприятный холодок, и в душе появилось жуткое предчувствие.

– Я тебя, суку, на всю жизнь запомнил! Ты мне жизнь, падла, сломал, а теперь еле вспоминаешь? – прошипел Богдан.

– Да не может он быть ИниПи! – вскрикнул тревожно третий тип за решёткой, растерянно наблюдавший сцену из камеры.

– Тем не менее, это он! – парировал горец.

– Он, – подтвердил лысый анахронический бандит.

– Я вас троих не знаю, – не поворачиваясь, ответил Богдан, прожигая взглядом майора. – А вот с тобой, ментяра, у меня давнишние счёты!..

С этими словами Мамедов молниеносно выдернул из кармана заточку и метнул в Загробулько.

Ни розовощёкий, доставивший Богдана в отделение Сухарьков, ни Верочка, испуганная и растерянная, ни птицеподобный Гор не успели остановить его. Самодельная заточка с увесистой рукояткой и жалом, острым, как акулий резец, вонзилась в грудь майора с тупым упругим звуком. Загробулько, словно во сне, медленно опустил глаза, увидел торчащий из груди металлический штырь, выронил стул и, осев на подоконник, начал неловко соскальзывать на пол.

– Не-э-э-эт! – закричала рыжая практикантка.

– Вера? – тихо выдохнул майор. – Верочка, что же это… как же?..

– Вот тебе, мразь! – ликуя, вскрикнул Богдан и тут же получил по голове мощнейший удар. Это опомнившийся сержант запоздало обезвредил преступника. Ударил розовощёкий мент от всей души, с чувством и знанием дела, но было слишком поздно.

Загробулько умирал. На рубашке разрасталось блестящее кровавое пятно, похожее на диковинную бабочку. Майор бледнел, с каждой секундой теряя жизненные силы, глаза его тускнели и смотрели стеклянно куда-то в неизведанное пространство.

«Плаком»

«ЗИЛ» цвета хаки с задержанными особо опасными преступниками поехал не в отделение, куда, собственно говоря, изначально должен был отправиться, а, подчиняясь приказу секретного генерала Жиркова Е.Б., обладающего чрезвычайными полномочиями, покатился в подмосковный город Королёв. Покатился он туда вовсе не из-за прихоти секретного генерала или ещё по какому недоразумению. Дело в том, что в окрестностях этого самого Королёва, а ещё точнее, под ним, располагался космической секретности и наистратегической важности и значимости подземный бункер-полигон «Плаком», предназначенный для спасения первых государственных лиц от возможного ядерного удара. Всех остальных граждан России, не нуждающихся в спасении в случае атомной войны, в известность о существовании бункера-полигона никогда не ставили.

Правительство, сам президент, министр обороны и представители как внешней, так и внутренней разведок, на тайном совещании, прошедшем ночью, спустя почти трое суток с момента крушения телебашни, пришли к весьма трагическому и неприятному заключению. На родину совершено нападение. Нападение наглое и жестокое, не имеющее аналогов в мировой практике, а оттого ещё более коварное, зверское и чудовищное. Кто, какая страна или террористическая группа осмелилась посягнуть на великую державу, было решительно непонятно. Никто официально никаких требований не предъявлял, войны не объявлял и ультиматумов не ставил, и вообще казалось, все лидеры мировых автономий, наблюдая творящиеся в России кошмары, сами находятся в полном недоумении и растерянности, занимая позицию выжидательную, нейтральную.

Конечно, связав детали событий, произошедших в стране за последние дни, включая исчезновение самолёта, мутацию пьющих граждан, трансформацию телебашни и безобразия в культурной сфере, правоохранительные органы выявили трёх отчётливых персонажей, так или иначе связанных со всеми катаклизмами. Некий гражданин в красной кепочке (явно лидер этих трёх), имитирующий божественное создание бледный юноша с крыльями и скрытым техническим приспособлением, позволяющим осуществлять полёты, что ввело многих в глубочайшее заблуждение, породив массу слухов религиозной направленности, и загримированный под холодильник толстяк.

Было принято решение троицу изловить, задержать и изолировать. Но встал вопрос: где содержать столь опасных преступников? Ведь очевидные факты говорили о том, что троица эта не простая, обладающая возможностями исключительными, возможно, фантастическими. А посему выбор пал на бункер-полигон «Плаком».

Бункер-полигон «Плаком», строительство которого началось ещё в сорок седьмом году при генералиссимусе Иосифе, а законченно было совсем недавно, являл собой сооружение титаническое, аналогов в мире не имеющее. Двадцатитысячекилометровый комплекс, базирующийся на глубине полутора километров под землёй, изначально имел целью стать абсолютно автономным, универсальным средством защиты и обороны, а при необходимости и нападения в условиях космических войн. Цельнометаллический корпус бункера представлял собой огромный бронированный шар, способный спокойно существовать в космическом вакууме и содержать на борту более трёхсот тысяч человек.

Эти люди, в основном техники и солдаты, занимались обслуживанием титанического полигона и были вынуждены находиться внутри него постоянно. Попросту говоря, жить в нём. Назван бункер-полигон был так же масштабно. «Плаком» – это сокращённо «Планета Коммунизма», коей он и должен был бы стать, случись на Земле катастрофа, способная её, землю-матушку, разрушить окончательно, до полного исчезновения. Вся промышленность, все специалисты и учёные Советского Союза, затем СНГ, а в дальнейшем и России, сами зачастую того не подозревая, ежедневно трудились над созданием бункера-полигона, чем во многом и объяснялось столь упадническое экономическое положение страны на протяжении многих лет, не считая, конечно, глупости и воровства чиновников. И хотя сам коммунистический строй в стране, споткнувшись о несовершенство идеи, пал, полигон переименовывать не стали. Так он и остался «Планетой Коммунизма». «Плакомом». Правда, некоторыми инициативными деятелями предлагались и другие, более современные интерпретации его сокращённого названия, например – «Планета Коммерческая» или «Планета Комфорта». В любом случае, внимание на этом не заострялось.

Сейчас, когда атомные разборки двух ядерных держав отошли на второй план, «Плаком» выполнял роль самого громадного в мире научного института. Сотни учёных и специалистов трудились в специализированных лабораториях бункера над всеми, какие можно представить, вопросами и задачами, возникающими по ходу движения в будущее человечества и технического прогресса вкупе с ним. Также, правда, полигон исполнял функцию уникального развлекательного комплекса.

Высокопоставленные слуги народа частенько проводили в недрах бункера-полигона свой досуг. Здесь было всё. Сауны, коктейль-бары, два кинотеатра, отель «Пять северных звёзд» – самый, к слову сказать, шикарный в мире экземпляр гостиничного совершенства. Казино и рестораны, бассейны и живая оранжерея – аналог садов Семирамиды, были предоставлены для пользования всеми, кто имел к полигону доступ. Но доступ имели немногие. Только слуги. Слуги народа…

ЗИЛ с задержанными на концертной площадке оборотнями остановился у загородной дороги возле богом забытого милицейского поста. Маленькое, потрёпанное нервной российской погодой строение из жёлтого кирпича сейчас казалось крохотной комнатушкой в коммуналке, куда совершил торжественный визит президент. Два десятка дорогих машин с тонированными стёклами, и номерами такими, что ни один сотрудник ГИБДД даже покоситься на них не посмеет, окружили жалкий пост, выдавив из себя полсотни спецназовцев вперемешку с людьми в чёрных костюмах. Среди внезапно подъехавших были военные чины в блестящих козырьками фуражках и брюках с лампасами. Были и врачи, и другие специалисты – взрывотехники, эксперты по компьютерным технологиям, агенты внутренней разведки, главы секретных ведомств и сверхсекретные сотрудники, о существовании которых не догадывались даже многие из власть предержащих.

Инспектор Семён Бляхин, всю жизнь трудящийся на этом посту, красными перепуганными глазками взирал, как из грузовика под внимательные напряжённые взгляды спецназовцев с автоматами извлекли гудящий покорёженный холодильник, а за ним брезентовый свёрток, перетянутый бечёвкой. В свёртке кто-то слабо шевелился.

– К лифту их! – скомандовал худощавый длинный человек в военной форме, вылезший из громоздкого правительственного «Джипа». Это был генерал Жирков. Спецназовцы, здоровенные парни с лицами, скрытыми чёрными масками, подхватили пленников и потащили куда-то в лес.

«Это что же такое?», – перепугался инспектор Бляхин. Тут он увидел, что худощавый военный смотрит прямо на него. И не просто смотрит, но и манит пальцем. Семён строевым аллюром выпорхнул на улицу и, чеканя шаг, направился к отдавшему приказ.

– Как звать? – сухо произнёс секретный генерал безопасности Еремей Багдасарович Жирков.

– Семён! – отрапортовал милиционер. – Семён Бляхин!

– Так вот, Бляхин, – сурово сказал генерал, – здесь проводится секретная правительственная операция по обезвреживанию террористической группы. Никому и никогда! Я доступен?

Бляхин изобразил мимически глубокое осознание вопроса, так что стало понятно: генерал доступен.

– Никому! И ни-ког-да! – напомнил Жирков.

Но любопытство Семёна взяло верх, и он, чувствуя в генерале родственного человека, одной, так сказать, структуры, сам поражаясь своей наглости, спросил:

– А чего же их в лес-то? Могли бы и здесь.

Но ответа не получил. Только взгляд, полный угрозы и обещания капитальных неприятностей.

– Продолжать нести службу, Бляхин!

– Есть! – козырнул Семён и вырезал из памяти всё, что видел за последние полчаса.

Тем временем спецназовцы с задержанными на руках, окружённые страховочной группой агентов спецслужб, сплошь обряженных в чёрные дорогие костюмы, углубились в лес. Оставшиеся специалисты, тихо посовещавшись, недолго думая, расселись по машинам и укатили в сторону Москвы. Тем временем группа с задержанными продвигалась в чащу. Конвоиры преступной троицы остановились только когда подошли к воротам бетонного забора в глубине леса, на которых красовалась затёртая дождями и выжженная солнцем, с гнутым верхним левым краем, табличка:

Дачный посёлок «Бобрихово»

Открылись ворота, и группу встретил прищурившийся бородатый дед. В кирзовых сапогах, латаных штанах и рубахе навыпуск, он выглядел совершенно как любая спившаяся деревенщина. Однако дюжие хлопцы все до одного почтительно поздоровались с бородатым стражем врат и прошли внутрь.

Дачный посёлок состоял всего из трёх обветшалых дач, построенных, должно быть, ещё во времена татаро-монгольского нашествия, и маленькой сторожки, видом своим напоминающей вот-вот готовый рухнуть, изъеденный термитами, прогнивший деревенский сортир. Но это было лишь внешней маскировочной бутафорией. Как, впрочем, и сам дед – охранник. Никакого дачного посёлка «Бобрихово» в действительности не существовало. Никакой исстрадавшийся по лесному уединению горожанин не сумел бы арендовать здесь дачку на месяц-другой ни за какие деньги. Это был запасной контрольно-пропускной пункт в бункер-полигон «Плаком». А дед… Дед вообще был личностью легендарной. Комдив Заболотский, лично курирующий проект «Бункер-Плаком» с семьдесят четвёртого года.

Тут становится понятным удивление постового Бляхина, впервые наблюдавшего массовый приезд сильных мира сего к его непримечательному милицейскому обиталищу.

Все визиты в бункер-полигон всегда, по написанному ещё в советские годы уставу, совершались строго из Кремля по сверхсекретной и сверхскоростной подземной железнодорожной ветке. Но тут был случай чрезвычайный. Не везти же столь опасных преступников в самое сердце родины, чтобы оттуда доставить в полигон? Вот и сгодился запасной вход. Пользовались им крайне редко. За всю историю существования бункера всего два раза. Первый в 1966 году, когда в горах Алтая была обнаружена разбившаяся летающая тарелка. Её останки, а также и останки двухметрового инопланетянина, транспортировали для дальнейших исследований в бункер. И второй раз в 97-м, когда пьяный президент Хмельцин, отменив все официальные встречи на неделю, остановил кортеж по дороге и, не желая терять время в поездке до Кремля, настоял на открытии входа в бункер из леса. Отказать ему тогда не могли.

Процессия вместе с холодильником и замотанными в рекламный баннер Василием и ангелом двинулась к деревянному домику, одному из трёх, а именно к тому, что стоял посередине.

– Сволочи… – постанывал чудесный холодовоспроизводящий прибор. Но его никто не слушал. Пленников втащили в дом. Разместили на металлической панели посредине помещения, и она почти беззвучно покатилась вниз. В глубину земли. В бункер-полигон «Плаком».

Элита

Насильственно проглоченная водка за несколько минут сотворила из симпатичного лица певицы малоприятное свинячье рыльце. Эллада, довольная проделанной работой, сидела в кресле и курила, пуская из дырочек своего пяточка, словно диковинный дракон, аккуратные парные колечки. При этом Вознесенская прихлёбывала из горла водку и слегка похрюкивала, наслаждаясь напитком.

– Мне-то налей! – потребовала Лавандышева. С приобретением новой внешности в сознании её что-то изменилось. Появилась какая-то шальная лёгкость и уверенность в себе. Странным образом улетучилась ненависть к подруге, заставившей выпить. Теперь ситуация казалась ей скорее смешной, нежели страшной, как несколько минут назад. Вознесенская подняла с пола фужер, дунула в него для дезинфекции и накатила подруге полный.

– Держи!

Катерина приняла горячительное, обдавшее носовые пазухи приятным щекочущим ароматом, и с удовольствием выпила. Водка на неё подействовала так же, как действует на автомобиль залитое новое качественное масло. Певица встала с пола, прошлась по комнате, осматриваясь, будто очутилась в гостях впервые, и поинтересовалась:

– Чего делать будем?

– За водкой надо идти! – уверенно заявила Вознесенская.

– А потом?

– Пить, – удивилась телезвезда, – что ещё с ней делать?

– Знаешь, что, подруга, – Катерина лукаво подмигнула, – у меня есть грандиозный план!

– Ну?

– Мы будем пополнять наши ряды!

– Зачем это?

– Чтобы все стали, как мы с тобой. – Лавандышева достала из сумочки косметичку и, раскрыв её, придирчиво уставилась на отражение. – Пойми, все же вокруг нормальные, они над нами ржать будут. А мы звёзды с тобой! Элита! Как нам дальше в обществе быть? Деньги чем зарабатывать? А вот если все такими станут, – она игриво хрюкнула, разглядывая себя в зеркальце с разных углов, – то мы для них так и останемся кумирами!

– Да! Точно! – возликовала Вознесенская, вскочив с кресла, и на радостях полностью осушила бутыль. – А ты не такая дура, как я думала.

– Чево? – насупилась Лавандышева, оторвавшись от самосозерцания.

– Ладно, проехали. Тогда пошли, чего медлить? Накупим водки и всех, кого встретим, будем поить!

– Не-э, нельзя, – остановила певица подругу, – всех, кто превратился, милиция отлавливает и свозит в спецклинику. Там из них тушёнку делают, или ещё чего…

– Да ты что? – испугалась Эллада.

– Сама в газете читала. Если мы с тобой в таком виде покажемся, нас сразу загребут!..

– А мы всех перехитрим! – С этими словами Эллада спешно повязала на голову ажурный платочек, прикрыв им половину лица, и кокетливо состроила заплывшие от многодневного пьянства глазки.

– Да ведь так по улице никто не ходит, сразу раскусят.

– Ходят, – твёрдо заявила телеведущая, – медсёстры так ходят!

– Ну, а мы-то с тобой, что, медсёстры? – спазматически захрюкала Лавандышева.

– Чего ржёшь? Дура!

Вознесенская направилась к шкафу и, покопавшись в нём, извлекла недвузначный наряд. На вешалку нанизана была белоснежная форма медицинской работницы, предназначенная вовсе не для работы в лечебном заведении, но для постельных утех. Лавандышева, всегда подозревавшая подругу в страсти к изощрённым секс-играм, склизко улыбнулась и порозовела.

– Правда, у меня он один, – оповестила Эллада, невольно вспоминая свою практику по освоению интимного ремесла, давшего такой большой карьерный взлёт, – но тебя можно нарядить в это… – Вслед за костюмом медсестры из шкафа появился кожаный комбинезон со множеством металлических заклёпок и шнурков.

– Это что?

– Женщина-кошка! – гордо заявила Лавандышева. – Елознер очень меня в нём любил.

– Этот старый хрен? Ну, ты даёшь, – похвалила подруга, – и его, значит, окучивала?

– Ага, – кивнула телезвезда, – аналитик-сифилитик. Он в своих загранкомандировках такую экзотику порой подхватывал, что не знала прям, как лечить. Денег угрохала вагон! У него ещё кличка была – Коллекционер. Слышала?

– Слышала. Только я думала, потому что он коллекционирует матрёшек. У него их, говорят, дома несколько тысяч, – отозвалась Катерина, придирчиво рассматривая кожаный костюм.

– Ага, матрёшек… Мандавошек!

Обе перевоплощённые хрюшки визгливо прыснули.

– Мне великоват будет, – заявила подруга телезвезды, протягивая порнокостюм обратно хозяйке.

На это Вознесенская отреагировала злобным сопением и взглядом, от которого у Лавандышевой похолодели кончики пальцев.

– Хотя нет, – мгновенно поправилась певица, быстро переоценив размер, – в самый раз! Мы же с тобой как сестрички, – улыбнулась она примирительно.

– Одевайся.

Через двадцать с небольшим минут из подъезда элитного дома на улице Тверской вышли две замаскированные светские львицы, видом ничем не отличаясь от работниц интимных эскорт-услуг. Вознесенская – в образе медсестры, с сексапильной марлевой повязкой на лице, в почти прозрачном белом халатике, таком коротком, что розоватые половинки ягодиц, слегка подёрнутые целлюлитом, задорно выглядывали из-под него и доступны были для обозрения каждому.

И Лавандышева, обряженная в чёрный кожаный комбинезон, эффектно подчёркивающий притягательные формы певицы. Безобразное лицо Катерины пряталось за кожаной шапочкой-маской. Маска полностью скрывала новообретённый певицын нос, и видны окружающим были только её бесстыжие глаза и ярко накрашенные пухлые губы.

Первой шла медсестра Эллада, на плече у которой покачивалась белая кокетливая сумочка с красным крестом, а внутри булькала последняя литровая бутылка водки.

– Вот шалавы, совсем стыд потеряли! – заявила старушка у подъезда, сидящая в компании ещё двух пенсионерок. Сами старушки жили в соседнем доме, вовсе не элитном, и не таком благоустроенном, но сидели всегда непременно у этого. Почему? Потому что, сидя возле подъезда привилегированного строения, всегда можно встретить какую-нибудь знаменитость, проживающую здесь или спешащую к кому-то в гости, и обсудить её, полив с ног до головы грязью. Для старушек занятие это было сродни работе творческой, доставляющей огромное душевное удовлетворение, но не приносящей ни копейки. Как, например, написание картин для какого-нибудь неизвестного художника.

– Небось, от Шмульгина идут, – предположила вторая старушка, злобно глядя на молодых стройных девиц, цокающих по асфальту непомерно длинными каблуками.

– Всю ночь кувыркался, поди? Композитор-кобелище! – подтвердила третья, мечтательно закатив глаза, к композиторским окнам, выходящим во двор.

– Тьфу, мерзость! – составила резюме первая пенсионерка.

Подруги остановились напротив сплетниц, и Вознесенская, шатнувшись, повернулась к ним.

– Чего пялишься? – пьяно выговорила Эллада. Она услышала последнюю фразу, обращённую в их адрес, и это её задело. – Чего не нравится, старая кляча? Сидят тут, кошёлки…

Старушка, нисколько не страшась молодой потаскушки, нагло уставилась на неё, уперев руки в боки.

– У-у-у, блянища! Иди, иди, пошевеливайся! – огрызнулась старушка. Она совершенно не узнала в столь развратном обличии известную телеведущую, чьи передачи любила всей душой и смотрела регулярно.

Эллада вдруг, будучи сильно пьяной, обиделась страшно на это народное непризнание и, воинственно прихрюкнув, заявила:

– Да ты хоть знаешь, кто я? Я звезда!

Старушка матерщинно ответила в рифму, кто Эллада по её мнению.

– Что? – опешила Вознесенская.

– Пойдём, пойдём, – потянула подругу певица, – что ты с чернью всякой общаешься?

Однако оскорблённая знаменитость отступать не собиралась.

– Ну-ка повтори? – потребовала она.

И старушка, с особенным удовольствием, повторила.

– Ах ты, сука старая! Птеродактиль в платье! – завопила Вознесенская и решительно двинулась к скамейке. Пенсионерки, предчувствуя, что дело может дойти до рукоприкладства, проворно вскочили и, сдав неприятелю оккупированную скамеечную территорию, заверещали на весь двор:

– Это что ж делается! Граждане, смотрите скорее! Вот до чего сучки-проститутки дошли, на пожилых людей кидаются! Звоните в милицию, щас их быстро определят!..

Эллада остановилась, в растерянности глядя по сторонам. Старушечьи вопли и впрямь привлекли внимание праздно сидящих во дворе жильцов, которые живо повернулись в сторону замаскировавшихся звёзд. Это было крайне нежелательно. Привлекать к себе столько внимания в планы коварных свинооборотней не входило.

Эллада, погрозив крохотным кулачком старушке-матерщиннице, взирающей на неё, как на какую-то тлю, бессильно отступила, хрипя проклятья.

Подруги быстро покинули двор под завывания победоносных пенсионерских голосов и насмешливые взгляды разомлевшей от жары публики. Затаившись в тени арки, Вознесенская хлебнула водки и немного успокоилась.

– Ну, я этой мымре ещё покажу! – пригрозила она.

– Да будет тебе, – успокоила подруга. – Кто она, и кто ты!

– И то верно, – горделиво согласилась Вознесенская. Она ещё раз хлебнула живительной влаги. – Если кто спросит, мы тут недалеко в кино снимаемся, а сейчас в кафе идём, перерыв у нас. Поняла? – наставила подругу она.

– Ага, – певица кивнула и тоже приложилась к бутылке. В кожаном комбинезоне ей было очень жарко, и оттого она пыхтела, издавая новым носом булькающие неприятные звуки.

– Значит, план такой, – тихо скомандовала Эллада, – сейчас первую прохожую хватаем и напаиваем. Посмотрим, что будет.

– Ага, – кивнула Лавандышева, истекая потом.

И они затихли, ожидая первую жертву.

Именно в этот самый момент Наталья Андреевна Нистратова, взволнованная, с тревожным рассеянным взглядом, шла по Тверской улице мимо дома № 16. Она проходила возле арки, где притаились коварные знаменитости. Взволнована она была потому, что днём встретила возле подъезда своего дома алкоголического соседа Семёныча, который принёс страшную весть. Оказывается, вечно пьянствующий старик видел, как сегодня её мужа Елисея в компании двух подозрительных типов задержала милиция.

– Один – явный уголовник, а второй – араб какой-то, или грузин! – заявил он, сально косясь на разрез юбки Натальи Андреевны. – А может, и террорист чеченский! – выдвинул версию алкаш.

Супруга Нистратова ни за что бы не поверила спившемуся старику, если бы тот был подшофе и нёс вечную ахинею про родовую принадлежность к графу Суворову, праправнуком которого он якобы является, или про тайный заговор правительства, направленный на уничтожение генофонда нации. Но Семёныч был трезв. Трезв уже три дня! Удивительным образом с выпивкой он завязал, что казалось совсем уж невероятным событием, похлеще, чем происшествие с телебашней.

– А вы, никак, трезвый? – изумлённо осведомилась Нистратова.

– Я теперь, Наталья Андреевна, не пью! Алкоголь – это яд! Сознательность во мне проявилась, – сказал он, намазывая непослушные волоски на блестящий череп, и, хотя в голосе обнаруживалась некоторая твёрдость, в глазах, между тем, сквозила тоска. Завязал Семёныч, как и многие другие, страшась кошмарного перевоплощения.

– А где же вы Елисея видели? – перебила взволнованная супруга, пытаясь отстраниться от завязавшего соседа подальше. Он, обретя новый статус гражданина непьющего, теперь, пытался сообразить себе новый имидж, в связи с чем надел относительно приличный пиджак и надушился одеколоном. Но одеколон источал подозрительный приторно-перегарный аромат.

– Дык возле магазина, – ответил Семёныч.

– Какого магазина?

– Ну, этого, – почесал макушку завязавший, – где блинная…

– Бог ты мой!

И Наталья Андреевна, несмотря на то, что надо было в поликлинику на работу, помчалась, сопровождаемая плотоядными мутными глазками соседа, вызволять супруга из плена милиции. А дел на работе было немало. Толпы родителей с детьми тянулись по коридорам лечебного учреждения, настойчиво штурмуя кабинеты врачей. Из-за происходящих в стране событий множество детишек, пристращённых к каждодневному просмотру телевизора и вдруг лишённых излюбленной забавы, впали в депрессию. Кто-то, наоборот, истерил, требуя от родителей вернуть всё, как было. Но что они могли вернуть? Понятное дело, ничего. Видеомагнитофоны не работали, компьютеры висли, и мультиков с ужастиками не показывали. Детишки рыдали и не давали родным нормально отдыхать после рабочего дня. Наталье Андреевне, к примеру, стал известен один случай дикого шантажа: мальчик десяти лет заперся в ванной и пригрозил повесить на бельевой верёвке кошку, если ему немедленно не включат любимый сериал с грудастой бразильянкой Лючией Мендес в главной роли. Родителям пришлось выбивать дверь. Кошка, к счастью, была спасена, а террорист выпорот ремнём.

Но были и по-настоящему трагические случаи. Один из них произошёл в многодетной семье Дурденко. Рассказала об этом Наталье Андреевне подруга, педиатр Сонечкина, по телефону, не далее, как вчера.

Пятеро братьев, каждый с разницей в возрасте примерно в год, вообразили отчего-то, что в исчезновении телесигнала виноват их сосед, ветеран Великой Отечественной войны Анатолий Фокич Сусальников. Одинокий ветеран слыл среди соседей радиолюбителем и изобретателем. То антенну какую прикручивал на чердаке, чтобы зарубежный телесигнал поймать, то детишкам ради забавы робота из старого утюга мастерил. В общем, как говорится, на все руки мастер. Творил, что называется, чудеса из подручных материалов. Добрейшей души был человек. Но братья Дурденко отчего-то подумали на него.

Связанные родством малолетние негодяи, поклонники, между прочим, телесериала «Кошмары семейки Кросби», позвонили старику и когда тот, дошаркав до двери, взялся её открывать, повернули тумблер распределительного щита, от которого заблаговременно протянули к внешней ручке замка провода. Старик, прошедший войну, сталинские репрессии, крушение союза и прочие катаклизмы, в этот раз оказался не так стоек, и пал, сражённый электрическим током, словно обугленный молнией ссохшийся дубок. Эту сцену наблюдала в глазок соседская старушка Пирамидонова, которая и сдала детишек, позвонив по телефону 02.

– Вот какое поколение растим, – чуть не плача, жаловалась в трубку Сонечкина. А Наталья Андреевна молча кивала и поглядывала на дочерей, опасаясь, как бы с ними, чего доброго, не вышло подобных мерзостей.

Но подобные случаи были единичными, в основном несчастные отпрыски тихо переживали потерю своего любимого развлечения: плакали, кручинились в депрессии, и бойкотировали обед. Поликлиника не справлялась с потоком страждущих родителей и рыдающих чад. В столь сложной ситуации заведующей надлежало быть на рабочем месте, но Нистратова мужа любила сильно, и потому рассудила так: дети, конечно, цветы жизни, но цветы-то чужие! А муж – свой! Родной! А следовательно, дороже!

Проходя мимо арки дома № 16, Наталья Андреевна увидела, как из неё появились две престранные дамы. Одетые, как натуральные шлюхи из дешёвого американского кино. Одна в бесстыжем халатике медсестры, другая в кожаном порнокостюме, довольно сексапильном, но уж точно не предназначенном для прогулок по городу. Обряженные в пошлую одежду увидели заведующую и, быстро о чём-то пошептавшись, направились к ней.

– Женщина! Девушка! Извините, ради бога, – начала та, что изображала медицинскую работницу. Голос её показался Наталье знакомым, но каким-то странным, словно говорила та, нацепив противогаз. – Можно вас на минуточку?

– Я очень спешу, – попыталась избежать контакта заведующая.

– Но это крайне важно! – присоединилась вторая, в кожаной маске с коротенькими треугольными ушками.

Наталья Андреевна, будучи по природе человеком отзывчивым, обречённо остановилась.

– Дело в том, что у нас… – продолжила медсестра заплетающимся языком, – вы не смотрите, что мы так одеты. Мы артистки, в кино снимаемся, – оправдалась она, увидев недоверчивый взгляд заведующей, – у нас несчастье произошло…

«Пьяные они, что ли? – подумала Нистратова. – Хотя нет, позвольте, как это может быть? Сейчас никто не пьёт…» – А сама участливо ответила:

– Да-да, я вас слушаю? Что за несчастье?

– Тут такое дело… вот… – медсестра любовно подхватила Нистратову за руку, увлекая в глубь арки, – …посмотрите, это очень важно!..

Наталья Андреевна нехотя пошла с незнакомкой. Она что-то предчувствовала. Что-то нехорошее. Но это её не остановило. Возле стены, куда распутно одетые дамы привели её, стояла сумочка с красным медицинским крестом на боку.

«Может, розыгрыш?», – подумала Нистратова, озираясь по сторонам.

Вторая, что была в кожаном комбинезоне, подняла сумку и с наигранной тревогой раскрыла.

– Сейчас, сейчас мы вам всё объясним, – пообещала она. Медсестра тем временем встала так, чтобы заведующую не было видно со стороны улицы, загородив её своим развратным силуэтом.

А из-за угла арки в это время за сценой наблюдали две пары пытливых глаз. Надо признаться, со стороны наблюдатели выглядели весьма необычно и крайне странно. Противоестественно даже. Слегка высовывая из укрытия длинный острый нос, на когтистых задних лапах стояла большая серая крыса. Рядом с ней, а точнее, за ней, также на задних лапах, за сценой нападения на заведующую детской поликлиникой наблюдала кошка чёрной масти с огромным пушистым хвостом. Передними лапами она по-шпионски опиралась на кирпич и опасливо прижимала к головке уши, чтобы те не торчали из-за угла. Кошка, надо признаться, тоже была размеров немалых, прямо не кошка – рысь. На правой лапе у неё блестел миниатюрный перстень с красным рубином. Крыса же вообще имела при себе крохотный бинокль, в который она и смотрела на трёх женщин.

– Она! – радостно сообщила крыса писклявым голоском.

– Шеф! – произнесла кошка шёпотом, поднеся перстень к пасти. – Она здесь, в Москве, на Тверской. И ещё какие-то две с ней.

В микроскопическом наушнике, таящемся в ушной раковине пушистого зверька, раздался властный низкий голос:

– Передавай координаты.

Кошка прищурилась, словно на мордочку ей попал солнечный луч, вытянула пушистую лапу, выставив вверх тонкий коготок, посмотрела, точно в прицел, на острый его кончик и произнесла: – Луна семнадцать, тектоника три, параллельность дифендум.И в этот самый миг вокруг женщин полыхнуло белым огнём, и все три дамы в арке исчезли. Бесшумно и мгновенно, словно и не было их там никогда.

– Луна семнадцать, тектоника три, параллельность дифендум.

Побег

Вера вскочила и подбежала к Загробулько. Глаза её, полные слёз, излучали беспомощную злость, растерянность и ужас от осознания произошедшего. Она подхватила раненного ослабшего майора и, прижав его голову к груди, зашептала:

– Вифа, держись! Держись, всё будет хорошо… только не умирай. Вифочка…

Загробулько, прислонённый к груди любимой женщины, беззвучно шевелил губами. Он хотел ими, сухими и тонкими, коснуться персиковых Верочкиных, но сил не было. Майор умирал. Сквозь пелену и шум в ушах Вифлеем вдруг увидел цыганку с Белорусского вокзала и услышал её пророческие слова: «Выбором своим ты сам определишь свою судьбу! То ли жить тебе в здравии и счастье, то ли в горе и хвори! А то и смерть твоя придёт!». – «Но что за выбор? Что я выбрать должен был?», – думал Загробулько, превозмогая необычайную усталость, навалившуюся вдруг. Тягучий голос, словно звучащий сквозь века, сквозь невероятные расстояния, тихо шептал внутри майора: «Верить! Ты должен верить! Вот твой выбор!»

– Вера… Вера… – шептал майор где-то за границей реальности.

Мамедов, сражённый ударом дубинки, лежал на полу. Над ним возвышался Гор. Розовощёкий сержант, держа наготове резиновое средство подавления преступности, отступил ко входу в обезьянник, твёрдо намереваясь никого не впускать, никого не выпускать.

– Да уж, сложно с ним будет, – покачал головой птицеподобный, глядя на Мамедова-Форгезо.

– Это же зверь! – Нистратов, беспомощно прижавшись к решётке, смотрел то на умирающего милиционера, то на бывшего напарника, человека-радиоволну. – Как он мог быть моим, этим… как его?

– Альтерстентом, – подсказал Метатрон.

– Да-да. Как? Может, ошибка? Может, это не Форгезо? – с надеждой спросил Елисей. – Он и не похож на него…

– А ты, думаешь, похож на себя? Все отчужденцы меняются. Некоторые кардинально отличаются от тех сущностей, какими были в прошлом.

– О чём вы говорите! – плача, заскулила милиционерша, поддерживая обессилившую трёхлитровую голову. – В скорую звоните! Сухарьков! Ты чего? Беги за врачом!

Стоящий на пороге розовощёкий Сухарьков послушно кивнул и скрылся в коридоре, но тут же появился снова.

– А эти как же?

– Беги! – умоляюще завопила Вера.

– Есть!

Сержант, громыхая по линолеуму тяжёлыми ботинками, умчался, оставив следовательницу одну среди преступников.

– Нам пора! – поторопил лысый Метатрон, выходя из камеры. Он не полез в раздвинутую Гором дыру, а спокойно вышел в распахнувшуюся от лёгкого его прикосновения дверь. Верочка, уверенная в том, что камера закрыта на замок, удивлённо и испуганно смотрела на необычайного преступника.

– Вы же говорили, что вы боги! – вспомнила она.

– Совершенно верно, – согласился лысый.

– Так спасите его!

– Мы не имеем права. Это противоречит нити событий… Да и к тому же он нам не верит, а без веры ничего невозможно!

Тут Загробулько шевельнулся вдруг и, еле приподняв голову, просипел:

– Верю… Верю я… имя моё… оберегом станет… – Но тут силы его покинули, и он в беспамятстве обмяк.

– Слушай, Метатрон, сейчас всё противоречит нити событий! – вставил Гор. – Что изменится, если один хороший человек останется в живых?

– Но…

– Ведь она его любит! – прервал Гор, указав на милиционершу. – Любишь майора? – обратился он к Верочке, с безумной надеждой взирающей на странных задержанных.

– Люблю! – подтвердила она так горячо, что Загробулько, совсем почти ушедший из мира живых в вечность, приподнял дрожащие веки, посмотрел рассеянно на возлюбленную и улыбнулся еле заметно.

– С собой надо брать, – задумался Метатрон, – здесь мы ничего не сможем сделать.

– Давайте возьмём! – подтвердил Нистратов, вылезая из-за деформированных железных прутьев. – Пожалуйста!

– Сумку не забудь! – напомнил Метатрон. Елисей кивнул и послушно повесил ношу на плечо.

– Ну, так как? Спасём майора? Тем более имя у него какое… Вифлеем! А? Я думаю, ЕМУ понравится. – Птицеподобный Фалкон заулыбался треугольно.

– На что вы меня толкаете? – возмущённо поинтересовался Метатрон. – С чем, по-вашему, мы пытаемся покончить? С крахом основ! А сами тем временем будем нарушать событийную нить?

– Ну, во-первых, он ещё не умер, а следовательно, мы ничего не нарушаем, во-вторых, в такой суматохе одна человеческая жизнь многого не изменит…

– Ладно, – смилостивился лысый бог, – но учтите, мы уподобляемся Архангелу Михаилу! Берите их, – кивнул Метатрон на Мамедова и Загробулько. Отчуждённый вор-рецидивист, лежащий без сознания, достался Нистратову, майора же взял Фалкон. Божественный человек-птица обладал титанической силой. Он водрузил себе на руки громоздкое тело милиционера так легко, словно поднял новорождённого младенца. Нистратов же из последних сил тащил щуплого Мамедова и тяжёлую сумку с кирпичом сознания. От натуги в глазах Елисея колебались разноцветные круги и кружили хороводы сияющих звёздочек. Впереди процессии торжественно шёл Метатрон. Но было в его поведении что-то странное. Насторожённое.

– Чувствую, Архангел наш рядом, – задумчиво изрёк стоящий над всеми ангелами, – что-то он задумал.

– Да, – подтвердил Гор, – я тоже чувствую. И, похоже, не один он. Всех своих созвал, что ли? Сильное слишком поле…

– Да, очень сильное. Носфературс, сумку береги! Ой, чую я, не всё так просто…

Елисей послушно что-то крякнул в ответ. Они прошли по выкрашенному зелёным коридору и повернули налево к выходу.

– Куда?! – закричал дежурный, видя чудовищную картину. Только что задержанные бандиты несли на руках окровавленного майора милиции и недавно доставленного за драку худосочного смуглого арестанта, а за ними, словно вступив в преступный сговор, послушно шла следователь-практикант Вера Степановна Лисичкина.

– Всё нормально, – затараторила Верочка, распахнув заплаканные глаза. – Я потом всё объясню…

Но дежурный и без объяснений всё понял сразу и сам. Преступники запугали молодую, неопытную следовательницу, убили майора и теперь убегают. А потому молниеносно принял самое верное (как ему казалось) решение. Ничего не предпринимая, дежурный дождался момента, когда за последним из преступников захлопнется дверь, мужественно зажмурился и со всего маху ударился лицом о дерево стола.

Из носа пошла кровавая юшка, треснула губа, и вообще дежурному стало очень больно. Он сел на стул, дёрнул на себе форменную рубашку, которая послушно порвалась, обнажив бледное тельце, и, схватив трубку, сообщил в оперативный отдел об ужасном происшествии в отделении, и о том, как жестоко его избили бежавшие из-под заключения уголовники.

Седьмая точка мира

Проводив взглядом полностью потерянного для строительного бизнеса, да и для других сфер деятельности, руководителя, Зина спешно начала соображать, что делать дальше. Вероятно, искать новую работу? Но ведь зарплату она ещё не получила. И вряд ли получит. «Кто заработанное выдаст?» – думала она, с тревогой поглядывая в сторону кабинета Берга. Тут она поняла, что раз начальник её спятил, то и деньги ему, стало быть, ни к чему. Вся наличность треста находилась в кабинете Ивана Афанасьевича, в сейфе, секретный код к которому для Зины секретным вовсе не был. Она знала его наизусть.

«А что мне мешает взять всё? – спросила она сама себя. И тут же самой себе ответила: – Мешает эта чёртова собака!»

Подкравшись к двери начальственного кабинета, Зина приложила маленькое, алчущее наличности треста ухо к прохладному дереву и прислушалась.

– … попробовать остановить, не прибегая к крайним мерам, – говорил незнакомый голос, – иначе всё зайдёт настолько далеко, что ни мы, ни ОН ничего не сможем сделать!

– Да ведь он же простой человек? – удивлялся другой голос, красивый баритон, от вибраций которого по телу секретарши прошла сладкая истома.

«Это, наверное, тот красавчик», – вспомнила она молодого человека в чёрном плаще.

– Выходит, что не такой простой, – отвечал голос, принадлежащий явно старику. – Берг, когда прибудет Михаил?

«Берг? Он здесь? – опешила Зина. – Но ведь он же… он же вышел? Как он там… в окно, что ли, влез?»

– Скоро, – ответил гулкий голос.

«Точно он!» – узнала начальственный бас работница и обрадовано распахнула дверь.

– Иван Афана… – начала Зина, ворвавшись в кабинет, но тут увидела, что вместо усатого начальника в центре на массивном дубовом столе лежит, словно сфинкс в опалённой солнцем пустыне, пятнистый пёс с телячьего размера мордой. Тот самый, что съел её любимую кофейную чашку.

Сам кабинет секретарша вообще не узнала, он изменился невероятно. Зине показалось, что она вошла, как минимум, в царские покои. Кабинет стал просто громаден. По стенам волнами струился бордовый бархат, освещаемый мерцающим факельным огнём. Потолок украшала церковной тематики фреска.

Повертев головой, хранительница офиса увидела множество сюрреалистических картин, покоящихся на трёхметровой высоты стенах. Изображали они не понятные пэтэушнице-секретарше сюжеты. А позади стола, на котором возлегало пятнистое животное, блестел золотом утопической красоты барельеф с колесницами и древними божествами, старинными каравеллами и всевозможными гадами: змеями, драконами, птицами.

Зина открыла рот и замерла, покачиваясь на каблучках, как боксёр, получивший мощнейший удар.

– Что вам нужно?! – поинтересовалась пятнистая псина человечьим голосом и посмотрела глазами умными и тоскливыми. – Денег украсть не выйдет: сейф деструктурирован! Я вам зарплату вашу выдать не могу. Полномочий таких не имею. Так что катитесь-ка отсюда, мадмуазель, – и тявкнула на секретаршу недружелюбно. – Вы уволены!

Зина вскрикнула и, не задавая более никаких вопросов, побежала из офиса прочь. Надо сказать, что на работе она больше никогда не появлялась. Да и вообще желание трудиться отпало у экс-секретарши начисто. Когда Зина выбегала на улицу, она чуть не сбила с ног входящего в бывший уже офис строительного треста человека.

Высокий голубоглазый посетитель загадочно ухмыльнулся, проводив насмешливым взглядом испуганную огромной собакой секретаршу, элегантным движением головы откинул назад непослушную чёлку и вошёл в приёмную. Это был Архангел Михаил.

С лёгкой улыбкой он прошёл к бывшему кабинету Ивана Афанасьевича Берга и, толкнув ногой дверь, взглядом тонкого знатока осмотрел чудесную палату, выстроенную волей Эль Хая. И стало понятно, что увиденное пришлось ему по вкусу.

– Приветствую вас! – произнёс Михаил, пройдя в переговорные покои. – А что, неплохо устроились, – окидывая взглядом помещение, заметил он.

– Здравствуй, Михаил, – поприветствовал вошедшего Эль Хай, – мы ждали тебя.

Архангел театрально поклонился.

– Я так понимаю, речь пойдёт о моём ангеле?

– Да, именно, о том ангеле, которого ты прикрываешь, – сказал полковник Фэб укоризненно.

– Зачем тебе это нужно? – удивился Эль Хай. Он сидел в старинном кресле с высокой, украшенной драгоценными камнями, спинкой и походил на принца из какого-нибудь готического романа.

– Всё очень просто. Прикрывать его – мой долг. Вы это прекрасно знаете. Я обязан защищать его, и я не вправе запретить ему то, что он делает. Как вы сами знаете, он не может не выполнять того, о чём его просит свободный человек.

– Да это понятно. Но ты разве не видишь, как сильно нарушается гармония мира?

– Разве? – хитро улыбнулся Архангел. – А мне казалось, она давно нарушена…

– Брось Михаил, ты всё прекрасно понимаешь, – нахмурился Эль Хай, – допустим, ты не вправе запретить ангелу исполнять желания этого человека, но зачем ты мешаешь Носфературсу завершить свою работу?

– Это не просто человек, – поправил Михаил красавца-высшего, вскинув чёлку, – это свободный человек! А Носфературс – отчужденец. Уже давно отошедший от дел. И я вовсе не мешаю ему делать свою работу, – усмехнулся он, – можешь навести справки по месту его службы. Он, кстати, трудится в одной полиграфической конторе, и, уверяю тебя, я никогда не препятствовал его трудовой деятельности на поприще плакатно-рекламной нивы…

– Носфературс должен заложить кирпич сознания в стену! – перебил Эль Хай. – Я говорю только об этой его работе! И ты это знаешь!

– Он должен был сделать это, когда был ангелом! – отрезал Архангел.

– Да, но…

– Мне кажется, то, что происходит, имеет глубокий смысл, и должно продолжаться… И должно закончиться!

– Зачем? – удивлённый Эль Хай вскочил с кресла. – Ты представляешь себе, до чего может дофантазироваться этот мечтательный бездельник? Да, мир несовершенен, да, многое в нём происходит не так, как хотелось и задумывалось, но ты знаешь, с чем это связанно. Это процесс энтропии, он неизбежен, плюс человеческое несовершенство, к чему непосредственно твоя структура имеет самое прямое отношение! Но зачем его разрушать? Даже мы не берём на себя такой смелости.

– Разве? – Архангел заложил руки за спину и подошёл к столу. – Признайся, Эль, не в смелости дело. Смелости у каждого из нас достаточно. Мы просто не можем менять мир так, как нам заблагорассудится.

– Что значит «не можем»?

– То и значит. По своей воле мы ничего не можем. Ничего глобального. Мы исполняем чужую волю, и только. Разве ты этого не понимаешь?

– О чём ты? – рассмеялся Эль Хай. – Это что-то новенькое…

– Ну, так в чём же дело, страж врат, ведущих в материальный мир? Наведи порядок, раз тебя не устраивает то, что происходит. Зачем привлекать Носфературса? ИниПи? Зачем, если ты и сам можешь сделать всё, что пожелаешь? – ехидно парировал Архангел.

Красавец Эль Хай молча уставился на Михаила, не зная, что ответить.

– Но… – начал он, – таков закон… я не могу вот так взять и всё поставить на места, – растерялся Эль, – да и не я должен это делать…

– Верно, – кивнул хитрый Архангел, – не можешь, пока тебе не будет дан сигнал свыше, – он закатил глаза к потолку, – пока тебе не скажут: сделай так-то и так-то! А ОН сейчас молчит… Но мой ангел – может, ибо им руководит свободный человек!

– Ты к чему клонишь? Хочешь сказать, люди выше нас? Божественных созданий?

– Выходит, что да. Но только свободные люди. Ты говоришь, процесс энтропии повинен в ущербности мира, в крахе той модели, о которой мы все когда-то мечтали? Говоришь, люди несовершенны? А почему? Да потому, что мы и делаем их несовершенными, ограждая стеной сознания! Ты бывал когда-нибудь в закрытых вселенных? Ты знаешь, на что способна человеческая фантазия? Какие миры может построить самый обыкновенный, казалось бы, мечтатель? А?

– Нет, не бывал, – согласился Эль Хай, – да и зачем? Какое мне дело до миров, которых в действительности-то и нет.

– Они есть, – печально ответил Архангел, – но мы для чего-то их губим, огораживаем стеной, не давая вызреть, расцвести.

– Таков закон! – изрёк назидательно Фэб.

– Вот-вот, – согласно кивнул Михаил, – закон. Но кто его установил, и зачем?

– Как это кто? Ты о чём?

– Подумай сам, Эль Хай, если мы высшие создания; ты, я, Берг, – он посмотрел на пса, задумчиво взирающего на беседующих, – если власть над всем сущим, материальным и выходящим за рамки в наших руках, то почему мы должны, нет, даже не должны, а вынуждены следовать каким-то законам и правилам? Почему?

– Чтобы соблюдать гармонию!

– А зачем? Зачем соблюдать гармонию? Что есть гармония? Ты хочешь сказать, мир, который мы контролируем, гармоничен? Нет! Счастливы ли в нём люди? В большинстве своём – нет! Так в чём же дело? Где гармония? Или, может, это и есть та гармония, к которой мы идём? И вообще, к чему мы идём и зачем?..

– Подожди, Михаил…

– Нет, это ты подожди, – завёлся Архангел, – свободный человек… В данном случае тот, кто сейчас неумело, наивно пытается изменить мир, получается, куда сильнее, могущественнее нас!

– Что за глупость! Да ведь не он же это делает, а его ангел! Твой ангел! – Фэб вскочил с места.

– Да? – Архангел повернулся к нему. – Ангел? А стал бы ангел делать это сам? По своей воле? Можешь не отвечать: ответ и так ясен. Нет! А может ли ангел противиться воле свободного человека? – Он испытующе всмотрелся в глаза старика.

– Нет, – согласился Фэб.

– Так что же получается? Ангел – это инструмент! Скрипка, на которой играет не виртуоз ещё, но ученик. Пока ученик… А если он научится играть? Если у него дар? Что же будет дальше?

– Не научится! – твёрдо заверил Эль Хай. – Вставим кирпич, и всё!

– Ну, а если не вставите?

– А вот для этого мы и пригласили тебя сюда. Зачем ты мешаешь Носфературсу?

– Мне интересно, что будет дальше.

– Интересно? – Эль Хай был ошеломлён.

– Да. Я хочу понять и увидеть, к чему всё это приведёт.

– Извини, Михаил, но мы вынуждены тебе помешать. Мы не можем допустить, чтобы один человек, по ошибке ставший свободным, изменил всю гармонию мира, порвал все событийные нити и вообще уподобился богу.

– Я понимаю и не осуждаю вас, – согласился Архангел, поправляя непослушную чёлку, норовящую закрыть синие лучистые глаза, – но и я, в свою очередь, не собираюсь вам помогать.

– Так хотя бы не мешай! – с чувством потребовал Эль Хай.

– Не могу обещать.

Все замолчали. Было слышно лишь, как потрескивают факелы, распространяя терпкий запах смолы стираксового дерева. На золотом барельефе, позади стола, мерцали отблески огня. Застывшие в металле картины словно ожили. Казалось, ещё мгновенье, и колесницы сорвутся с места, ввысь взлетят золотые, невиданной красоты птицы, сойдут с пьедестала горящие огненные боги.

– Отличное место вы нашли для переговоров, – нарушил тишину Архангел, закрыв глаза так, словно наслаждался чудесной музыкой, струящейся в волнах невидимого эфира, – Седьмая Точка Мира!

– Да, – согласился полковник, – а тут, представляешь, был офис одного бюрократа-скандалиста. Он даже не подозревал о том, сколько энергетических потоков ежедневно проходит сквозь его безразмерный живот.

– Тёзка мой, – хмыкнул пёс.

– Да? – удивился Михаил.

– Тоже Берг, – подтвердил пятнистый зверь, кивая огромной мордой.

– Совпадение?

– Чистейшей воды! – пёс зевнул и дремотно растянулся на мягком глубоком ковре.

– Удивительно, – задумчиво пробормотал Михаил, – сколько сюрпризов таит мир.

– Мы сначала пробовали состыковку пространств с этим Бергом. Когда Носфературсу кирпич передавали. Но этот бюрократ создавал такие помехи психоколебаний, что его пришлось убрать, – ухмыльнулся полковник, покосившись на пса.

– Жестоко вы с ним…

– Ничего, оклемается, – резюмировал пёс.

– А ведь это тоже вмешательство. Впрочем… «Лес рубят – щепки летят». Это ваше дело, – ответил Михаил. – Ну что ж, мне пора, – сказал он после короткого молчания.

Архангел осмотрелся по сторонам с видом таким, словно находился не в замкнутом помещении, а на вершине горы, где во все стороны простираются живописные горизонты.

– Мы ещё увидимся, – пообещал Эль Хай, – и думаю, что скоро. Никто не разделяет твоего мнения, и кирпич всё равно будет там, где и должен быть!

– Время покажет, – загадочно улыбнулся Архангел, даже не посмотрев на Эль Хая. Тут Михаил в один миг преобразился в сияющее крылатое создание, завис в воздухе, взмахнув пушистыми белоснежными крыльями, похожими на лапы засыпанной снегом ели, и, разбрызгав вокруг себя жемчужные брызги, исчез.

– Интересная у него версия, – полусонно пробормотал пёс, когда на пол опали последние искрящиеся пылинки.

– Ты о чём? – удивился Эль Хай.

– О нас и о людях, – Берг открыл один глаз и пронзительно посмотрел на красивого молодого человека… Эль Хай был бледен и задумчив. Страж врат в материальный мир смотрел куда-то в пространство, словно вспоминая что-то.

– Надо обязательно побывать в одной из закрытых вселенных, – произнёс он, – я ведь и правда ни разу там не был…

Отсек № 113

Скоростной лифт, представляющий из себя платформу с невысокими металлическими перилами, опускался минут десять. Некоторые сопровождающие задержанных преступников бойцы спецназначения и работники сверхсекретных служб, переживая столь долгое бездействие, начали скучать. Но разговор никто затеять не решался. Наверное, оттого, что вместе со всеми в бункер-полигон «Плаком» спускался сам, собственной персоной, секретный генерал безопасности Еремей Багдасарович Жирков. Он являл собой сосредоточенное суровое спокойствие и, как это ни банально звучит, армейскую доблесть. Совершенно безразлично Жирков взирал на пленников, на подчинённых, на мелькающие металлические стены, из-за скорости погружения начинавшие казаться футуристическим ртутным водопадом. У него, в отличие от большинства сопровождающих преступную троицу, не кружилась из-за этого голова. Всё время спуска он молчал и, казалось, ни о чём не думал. В присутствии генерала никто не решался не то чтобы пошутить, но и кашлянуть побаивался.

Наконец платформа остановилась, чуть качнувшись, и Еремей Багдасарович, сухо крякнув в кулак, приказал:

– Выходим! Этого связать, – он указал на холодильник, – этих порознь, и в цилиндры-ограничители!

Спецназовцы в один миг сковали истерзанный милицейскими дубинками холодильник кожаными ремнями, которые, надо полагать, совсем неслучайно обнаружились в сумке одного сотрудника в чёрном костюме. Сотрудник этот, как и его непосредственный начальник Еремей Багдасарович, имел каменное выражение лица и безразлично-суровый взгляд, и был, что называется, правой рукой генерала. Звали его Павел Первородько. Бойцы поставили охладительное чудо техники на подготовленную заранее тележку и, держа наготове автоматы, покатили по длинному глухому коридору.

Сцена напоминала пленение зловредными буржуинами Мальчиша-Кибальчиша. Холодильник, так же, как и отважный мальчишка, героически молчал, и из щели помятой дверцы, словно кровь, капал на пол пролившийся внутри кетчуп.

Ангела и Василия также быстро распаковали и втиснули в металлические саркофаги с окошками из бронированного стекла на уровне лица. Саркофаги и впрямь напоминали формой цилиндры, более того – торпеды, те, что входят в арсенал атомных подводных лодок.

Задержанные не оказывали сопротивления и вели себя спокойно, вероятно, смирившись с неминуемой участью. Казалось, воля их сломлена окончательно. Генерал Жирков внутренне радовался этому. Он оглядел пленников и отдал приказ, согласно которому два саркофага также покатили по коридору вслед за холодильником.

Задержанных доставили в отсек № 113. Отсек представлял собой бронированную, ярко освещённую камеру, одна стена которой была абсолютно прозрачной и совершенно непробиваемой. Он использовался на «Плакоме» в качестве сверхгерметичной лаборатории для проведения опытов, последствия которых могли оказаться крайне плачевны. Здесь, к примеру, испытывали вредоносные вирусы, новое молекулярное оружие и прочие кошмарные изобретения, итог которых прогнозам не поддавался. Это было самое надёжное во всём бункере-полигоне помещение, способное выдержать взрыв водородной бомбы малой мощности и полностью его нейтрализовать.

Преступников, предварительно освободив от пут и саркофагов, по одному забросили в отсек № 113 и заперли. Сквозь прозрачное стекло за троицей немедленно принялись наблюдать. Комиссия, должная произвести допрос злодеев, совершивших невероятные в своей наглости и масштабности преступления, состояла из самого генерала Жиркова, его помощника Первородько, доктора психологических наук Зоркича Ивана Кузьмича, эксперта в вопросах взрывного дела Мурлонского, химика Прикидыша Петра Ильича, уфолога Никромантова, Саблеуховой Катерины Святославовны – главы института мозга, и ещё нескольких учёных и специалистов в различных областях наук и обороны.

– Ну что ж, господа, – с чувством обратился Жирков к собравшимся, – вот те самые выродки, что посягнули на нашу родину! Не знаю, кто они, откуда взялись и чьи интересы представляют, кто их финансирует и какие учёные умы способствуют воплощению их фокусов в жизнь! Я имею в виду левитацию, мгновенную трансформацию Останкинской телебашни, кражу самолёта и прочие гипнотические эксперименты над гражданами, но знаю одно… – Тут он сделал трагическую паузу и обвёл взглядом замерших в ожидании учёных. – Все совершённые ими действия преступны! Они подорвали важнейшие стратегические основы государственности, разрушили управленческие механизмы, посягнули на наши идеологические принципы! Мы с вами понимаем, как и чем власть держит народ в узде! Это в первую очередь телевидение и алкоголь! Как и в любые времена, толпа хочет хлеба и зрелищ! Хлеба и зрелищ, господа! И более ничего!

Учёные и специалисты согласно загудели и одобрительно закивали, переглядываясь друг с другом. Каменно-непреклонным остался один Первородько. Незаметно для остальных он бегал по аудитории глазками, словно выискивая в толпе собравшихся научных светил несогласного предателя государственных основ.

– Они же, – продолжал Еремей Багдасарович, тыча в бронированное стекло пальцем, – в одночасье всё это разрушили! О чём теперь будет думать страна? Народ о чём будет думать? Чего станет желать? – Он вопросительно уставился почему-то на Никромантова, словно это по его вине случились несчастья в государстве. – Телевизор не работает, а следовательно, отвлечься от раздумий никакой возможности нет! Что человек делал раньше в таком случае? Правильно – пил! А теперь? Чем ему себя занять? Нечем. Водка же отравлена вся!

Тут среди учёных пролетел печальный вздох, будто речь шла о почившем, горячо всеми любимом товарище.

– Ещё чего доброго, – гневно возмущался генерал, – книжки начнут читать! И причём все сразу! А вы знаете, что пишут в книжках. Что карябают там эти так называемые писатели? Эти контрреволюционеры пера! Какие мысли у них? Представляете, что будет? Представляете, если каждый начнёт думать: а отчего это я так живу? И живу-то плохо… А к чему я стремлюсь? И кто виноват в этом? Задумается он… И чего захочет такой человек? Такое общество?..

Жирков пожирал жёстким взглядом аудиторию, и гробовое молчание разлилось по ней.

– Мы знаем историю. Знаем, что вызревает в головах масс от отсутствия возможности самореализации. Революции и войны вызревают. Вот что нас ждёт! А виной всему эти выродки. – Он ожесточённо кивнул на фантастическую троицу. – Вот к чему они нас ведут.

Тут генерал задумался минутно и обвёл мрачным взглядом решительно всех.

– Как знать, может, и среди вас есть те, кто мог способствовать этим фокусникам в осуществлении столь коварной диверсии?

После этих слов и так сконфуженный вниманием оратора Никромантов моментально покраснел и потупил взгляд, словно ненарочно воздух попортил. Некоторые скосились на него подозрительно, а Первородько что-то пометил у себя в блокноте, переглянувшись с генералом.

– Так вот, – генерал принялся расхаживать перед интеллектуальным собранием, заложив руки за спину, – наша задача – как можно скорее вывести их на чистую воду, обнаружить идейного вдохновителя диверсии и ударить молниеносно! Со всей мощью, на которую мы способны! А мы, уверяю вас, – Жирков почему-то снова хищно посмотрел на совсем бледного уфолога Никромантова, – можем многое!

Павел Первородько ехидно ухмыльнулся, услышав эти слова, еле заметно кивнул и скосился на уфолога, снова что-то записав в блокнот.

– Думаю, что время нам терять не стоит. И так многое потеряно. Предлагаю прямо сейчас, немедленно и приступить к допросу! – Генерал сосредоточенно осмотрел учёную комиссию, и никто не ответил ему возражением.

Все присутствующие расселись пред стеклом на стулья, обитые кожзаменителем, достали кто блокноты для записей, кто диктофоны, кто электронные записные книжки, а уфолог Никромантов Савелий Каримович извлёк из своего саквояжа странный измерительный прибор, похожий на амперметр, только если бы тот сделан был в эпоху палеозоя. В ответ на приподнятую вопросительно бровь генерала Жиркова уфолог, запинаясь, объяснил, что собирается с помощью этого прибора зафиксировать «кармический синусоидальный фолиант» преступников и в особенности его интересует холодильник, так как подозревает его Савелий Каримович в связях с внеземными цивилизациями. И снова горе-уфолога наградили собравшиеся презрительными и оскорбительно-насмешливыми взглядами, словно тот был болен слабоумием, а генерал украдкой поинтересовался у своего помощника Первородько, кто этого идиота вообще пригласил?

– Состав комиссии составлен президентским советом и лично одобрен главой государства, – помощник развёл руками, соратнически изображая на лице неприязнь к уфологу.

Наконец, когда все расселись по местам, допрос начался. Хотя больше это действо походило вовсе не на допрос. Скорее, на закрытую пресс-конференцию.

– Кто вы такие? – вкрадчиво спросил взрывник Мурлонский, удостоившийся чести быть первым.

– А вы не видите? – изумился молодой человек по имени Василий. Он сидел за стеклом на простом табурете. На его печальном лице слева у скулы явно проступал свежий кровоподтёк. Из разбитой брови выступала засохшая, а оттого почти чёрная струйка крови.

– Вы здесь не на телепередаче! – властно прикрикнул генерал. – Вам задают вопрос, вы обязаны отвечать!

– И вовсе я не обязан, – спокойно парировал Василий, – более того, я считаю, что ни один человек не обязан делать что-то по приказу другого, против своей воли!

– Но всё же, кто вы? – сдержанно и с некоторой дружественной интонацией встрял в разговор Пётр Ильич Прикидыш, знаменитый на весь мир химик, автор ряда статей и научных публикаций, одна из которых затрагивала тему зарождения жизни во вселенной. Отчего-то Пётр Ильич был уверен, что задержанные посвящены в некую тайну, сокрытую от остальных людей, и это влекло его неудержимо. Жажда познания являлась ключевой чертой его характера.

– Я обыкновенный человек. Зовут меня Василий. Это мой ангел-хранитель, а это холодильник марки «Samsung».

– Позвольте, но если вы такой же человек, как и любой из нас, – Прикидыш указал на коллег, – то почему же с нами нет наших ангелов и, я извиняюсь, холодильников?

– Извинения не принимаются! – обиженно прогудел помятый железный герой, вызвав бурю удивлённых возгласов и перешептываний.

– Кто ваши координаторы? – не удержался секретный генерал. Сдержанность его испарилась куда-то, и теперь он кипел, как чайник, забытый на плите.

– Их нет.

– Чья это разработка? – кивнул он на холодопроизводящий бытовой прибор.

– Понятия не имею, – ответил Василий, глядя на генерала в упор сквозь идеально ровное стекло.

– Это что же получается, холодильник ваш живой, что ли? Разумный? У него, может быть, и душа есть?

– Душа есть у всех. Даже у вас. Весь вопрос в том, какая она: прекрасная или ужасная? Ваша, по всей видимости, совсем плоха. Вы хотите знать, кто нас координирует? Так вот, никто, да я и не уверен, может ли кто-то в этом обществе координировать такое, – ответил загадочный задержанный.

– То есть, надо понимать, что вы сами, по своей прихоти, совершили все эти преступления?

– Преступления?

– А как ещё можно назвать похищение воздушного судна, подрыв башни, генетическое изменение состава спирта и прочие ваши фокусы? – злобно проскрипел генерал.

– Мы не похищали самолёт. Мы спасли людей от авиакатастрофы! Да и башню никто не подрывал, мы лишь показали всем её действительную, реальную суть наглядно, – усмехнулся дерзко Василий, – а что касается водки, то с этим давно пора было покончить…

– Боже! – всплеснула руками Саблеухова Катерина Святославовна, единственная женщина среди собравшихся. – Браво! Браво, молодой человек! – И захлопала театрально.

Учёная коллегия презрительно осмотрела женщину. В их глазах читалась свойственное каждому мужчине снисходительное бешенство, непременно проявляющееся, когда разговор о вреде спиртного происходит в присутствии дам. Саблеухова же, не изменяя своей позиции, ответила всем с вызовом:

– Водка – зло! – жарко произнесла она и кивнула холодильнику одобрительно. Тот в ответ мигнул ей лампочкой морозильного отделения.

– Меня не интересуют ваши оправдания! – вскричал дико Жирков. – Мне важно знать, как вы всё это сделали? Кто вам помог?! – он испытующе впился в нахала жёсткими глазками. – Признайся, гад, это американцы?

Василий молчал.

– Исламские террористы? Чечены? Кто?

– Я вам повторяю: никто за нами не стоит.

– Извините, молодой человек, – встрял в разговор старичок в маленьких кругленьких очках, повисших на кончике его длинного носа, – но тогда как вы объясните это с научной точки зрения?

Задавший вопрос старичок был не кто иной, как доктор психологических наук Зоркич Иван Кузьмич. Он поджал тонкие губы, придав лицу крайнюю озабоченность, напустил в глаза тумана интеллектуальной загадочности, так что казалось, сами стёклышки его очков подёрнулись дымчатой пеленой, и замер, ожидая ответа.

– А никак, – ответил Василий, пожав плечами.

– То есть, совсем никак? – изумился Зоркич.

– Никак совсем. Просто всё происходит так, как я хочу.

– Как вы хотите?

– Да. Именно так.

– Позвольте, выходит, вы захотели, чтобы башня трансформировалась, и это немедленно произошло?

Василий кивнул.

Генерал Жирков в этот момент быстро переглянулся со своим помощником.

– И с самолётом то же самое?

– То же самое, – согласился Василий.

– Невероятно! Но ведь тогда получается, вы маг! Всемогущий человек! Волшебник!

Загадочный задержанный лишь слабо улыбнулся в ответ, и ничего не сказал.

– Молодой человек, – вдруг с совсем иной интонацией начал генерал, – а нет ли у вас желания сослужить родине службу? – Глаза Жиркова загорелись. Весь его вид излучал торжественность, словно перед ним неожиданно открылась тайна благородного, высокого происхождения арестанта.

– Вы о чём? Хотите с помощью меня завоевать мир?

– Зачем же завоёвывать, – смутился Жирков, нервно дёрнув веком, – завоёвывать ничего не нужно, но престиж страны поднять было бы ой как кстати… С такими возможностями, как у вас, горы можно свернуть…

– Вам бы всё горы сворачивать, – забывшись, тихо пробубнил уфолог Никромантов, надеясь, впрочем, что никто его не услышит. Однако, напротив, услышали его все. И мало того, что услышали. Фраза, вылетевшая из его рта, была тут же записана помощником генерала в блокнот. Никромантов, видя это, совсем сник, став похожим на моллюска, выброшенного волнами из родной водной стихии на безжалостный берег. Он погрузил голову в воротник пиджака и молча уставился на табло своего загадочного прибора.

– Я не собираюсь вам помогать, – ответил молодой человек за стеклом.

– Почему же? Вы не любите свою родину? – заискивающе-подозрительно осведомился Жирков.

– Люблю.

– А что же тогда вас останавливает?

– Во-первых, как я уже говорил, мне претит действовать по чьей-либо указке. Во-вторых, раздражает ваше желание легко и просто решить проблему, созданную поколениями воров и идиотов, занимающих самые высокие посты, имеющих власть, и, вдобавок к ней, наглость. Проблему, возникшую по вине разгильдяев, пользующихся авторитетным положением в обществе, обладающих связями, имеющими политический и финансовый вес, а также доступ к государственным ресурсам. Я не собираюсь исправлять ошибки зарвавшихся параноиков и откровенных преступников, которые сочли себя правыми распоряжаться страной и приведшие её к краху! – Василий раскраснелся, и голос его стал совсем трагичен, а тем временем загадочный металлический его подельник, сопереживая хозяину, начал нервно прохаживаться внутри отсека, постукивая по полу шнуром электросети.

– Однако эти люди зачастую приветствуются обществом! – продолжал Василий. – Оно их любит. Возносит на пьедестал. Некоторым поклоняется, давая волю распоряжаться собой как угодно! Люди готовы исполнить любое желание своего кумира; пойти на войну и умереть за нелепую идею, строить немыслимые утопические социальные модели, жить, питаясь крохами со стола господина. И самое дикое, что повсеместно это считается нормой! – Василий сделал паузу, презрительно осмотрев учёных. Некоторые из них стыдливо опустили глаза, а некоторые еле заметно согласно кивали. Но были и такие, что сидели с видом наглым и беспечным.

– Собственно, я и так попытался спасти это общество, – продолжил Василий, печально опустив глаза в пол. – Но обществу это совсем не нужно. Тогда, спрашивается, зачем стране, где девяносто девять процентов населения – безмозглые овощи, где никто не уважает ни себя, ни кого-либо другого, нужен престиж? Что заслужила такая страна, то и имеет! И будет иметь ещё долго! Мне теперь наплевать. Люди, представляющие из себя в большей степени послушное стадо, заслуживают ту жизнь, которой и живут.

– Но, – опешил генерал, – не все же такие. Вспомните Ломоносова, Пушкина, Достоевского, Гоголя, наконец! Были люди, всей душой ратующие за Россию! – с высокой нотой чувств произнёс Жирков.

– Да, верно, – согласился Василий, – вы так и будете упоминать эти имена до скончания веков. Но, уверяю вас, никого не делает масштабней и высокодуховней тот факт, что он рождён в стране, давшей миру великих учёных и писателей. Думать так – ошибка! Это так же нелепо, как принадлежность к поэзии какого-нибудь бомжа, проживающего в подвале дома, где однажды бывал Маяковский.

Генерал задумался. По крайней мере, на его каменном лице проскользнула тень сомнения в своей убеждённости.

– Тогда верните людям то, что вы у них отобрали! – пригрозил один из учёных, тряся сизым, изъеденным морщинами носом.

– Ну уж нет, – Василий откинулся на стуле и скрестил руки, всем видом показывая, что на угрозы он плевать хотел, – мало того, что не верну, я доделаю своё дело до конца!

Василий окинул взглядом комиссию. В глазах его читалось презрение.

– Да он опаснее любого революционера, – шепнул на ухо начальнику Павел Первородько. Всё, что говорил задержанный молодой человек, он тщательно записывал в блокнот.

– Ты прав, – тихо согласился генерал.

Оба обменялись недвузначными хищными взглядами.

– Значит, ни на какой компромисс вы с нами не пойдёте? – сухо спросил Жирков, повернувшись к стеклу отсека. Там, бесстыжим образом распахнув крылья, над головой Василия застыл в воздухе ангел. Он словно готовился к чему-то ужасному. Генералу, наверное, впервые в жизни стало страшно.

– Ни за что! – твёрдо ответил холодильник, прихлопнув дверью в доказательство решительного отказа. Ангел также согласно кивнул, не проронив ни слова.

– Мы предполагали такой исход дела, – сказал генерал, внутренне понимая, что разговор с преступниками окончен и продолжать его – смерти подобно, – а посему должен вас разочаровать. Ничего вам довести до конца не удастся! – Он дал знак Первородько, и динамики громкой связи отключились, заглушив явно непристойную фразу, выкрикнутую в ответ холодильником.

После этого, не медля ни секунды, генерал вытащил из форменных брюк маленький, блеснувший алым огоньком предмет. Направил его на стекло отсека № 113, и в то же мгновенье внутри него яростно полыхнуло ослепительное зарево. Заранее подготовленная нейтронная взрывчатка мощностью пять килотонн за долю секунды уничтожила всё, что находилось внутри самого надёжного помещения бункера-полигона «Плаком». В момент взрыва прибор, принесённый уфологом Никромантовым, безумно затрясся, словно флюгер, попавший в центр торнадо, замигал неистово и, пронзительно запищав, вспыхнул, сгорев в одночасье.

Всё учёное собрание, не ожидавшее такой скорой и трагичной развязки, ахнуло и, закрывшись руками от нестерпимого, яростного огня, льющегося из-за стекла, посыпалось со стульев на пол. Лишь генерал Жирков и его помощник Первородько бесстрашно стояли с каменными лицами, на которых отблесками отражалось ядовитое пламя, бушующее в отсеке.

– Жаль, что от них ничего совершенно не останется для исследования, – обратился помощник к генералу.

– Ну что ж, зато мы предотвратили множество других бед, которые они, несомненно, могли бы нам преподнести, – изрёк генерал.

– Вы совершенно правы, – согласился Первородько, глядя на профиль начальника. В отсветах огня тот стал похож на императора Нерона, спалившего Рим.

Величественно генерал смотрел на бушующее пекло, безжалостно уничтожившее, возможно, самых загадочных преступников в мире. Павлу вдруг захотелось быть таким же непреклонным и волевым героическим человеком. И он в глубине души знал, что обязательно когда-нибудь таким станет…

Корабль

Яркая вспышка ослепила трёх женщин, не успевших понять, что произошло. Яростный свет, словно источаемый тысячью солнц, слитых в одну ярчайшую звезду, поглотил их без остатка, пронизав тела насквозь. Свет был таким густым и непроницаемым, что, казалось, имел плотность. Словно горящий туман, он лился из каждой частицы воздуха, из самой материи окружающего мира. За вспышкой пришёл ураган, подхвативший ставшие совершенно невесомыми тела женщин, и понёс их куда-то ввысь. Ни Эллада, ни Лавандышева, ни жена Елисея Нистратова, Наталья Андреевна, не видели ничего вокруг, не понимали, что произошло и чем всё закончится. Казалось, что не закончится никогда. Однако спустя неизвестное количество времени свечение так же резко, как и появилось, исчезло, и две обернувшиеся свинками дамочки с их предполагаемой жертвой очутились в совершенно ином месте.

Московская арка дома номер 16 по улице Тверской превратилась в обитое деревом небольшое помещение, пахнущее солёной водой и рыбой. Три дамочки появились в нём сидящими на полу с вконец перепуганными взглядами. Пол слегка покачивался, и за стенами слышался характерный шум, который слышит всякий человек, вверивший судьбу свою морскому простору, ветрам и стихии. Это был плеск волн. Они очутились в трюме корабля. Корабля, по всей видимости, старинного.

– Что вы сделали? – побледнела Наталья Андреевна, ошарашенно глядя на двух замаскированных подруг. Но те, не имея к чудесному перемещению никакого отношения и сами напуганные не меньше, ответили лишь безумно распахнутыми глазами и тонким писком.

– Кто вы такие!? Отвечайте! – закричала заведующая поликлиникой. – Прекратите пищать! Я вам говорю!

В ответ на это гневное требование Лавандышева скосила глаза в сторону и вытаращила зрачки так, что, казалось, ещё немного – и они выпрыгнут из глазниц. Она явно указывала на что-то. Нистратова перевела взгляд в направлении, подсказанном псевдомедсестрой, и обомлела.

На огромной дубовой бочке сидела здоровенная крыса в чёрной бандане. Бочка была пороховой, и в этом не было никаких сомнений, на её корпусе так и было написано красной краской «Порох! Не Курить!».

Однако крыса, нагло игнорируя запрет, дымила изогнутой курительной трубкой, зажатой острыми белыми зубками. Курила крыса с явным удовольствием, от которого и попискивала. Помимо пиратского платка и трубки, у крысы была ещё и небольшая, инкрустированная драгоценными камнями шпага, висящая на кожаном ремне, опоясывающем выпирающий серый животик. На шее у крысы висел шнурок с миниатюрным биноклем.

– Боже, что это? – Наталья Андреевна задрожала.

– Позвольте представиться, – ответила крыса тонким голоском, – меня зовут Жерар, я уполномочен поставить вас в известность относительно вашего здесь пребывания, и проблемы, возникшей с вашим мужем.

– Что? Да ведь он же в милиции, – изумилась заведующая поликлиникой.

– Уже нет.

– А где он? В тюрьме? За что его? Он ничего не сделал! – отрывисто затараторила супруга Нистратова. Она готова была зарыдать, но крыс Жерар, подняв лапку, пресёк женскую слабость.

– Про милицию забудьте. Никакая тюрьма ему не угрожает. Но он связан с куда более серьёзными вещами, от которых зависит судьба миллионов людей. Да и не только людей, – прочувствованно сказал крыс.

Наталья Андреевна непонимающе посмотрела на двух развратно одетых незнакомок, словно те сию секунду должны были дать ей пояснения к этому спектаклю. Но они молчали, вжавшись в стену, и по всему было видно, что пояснять ничего не собираются.

– О чём вы? Какие миллионы? Елисей… Лисик? Да он же простой человек, вы его с кем-то путаете…

– Не путаю, это я вам могу гарантировать! – Крыс выдохнул белёсое облако дыма и пустил сквозь него стаю ровных, как бублики, колечек.

Странным образом вся нелепость ситуации не напугала прагматичную Наталью Андреевну. Казалось бы, случай из ряда вон. Ещё минуту назад она была в Москве, шла вызволять из-под стражи мужа, а теперь сидит в трюме корабля и беседует с крысой. Куда уж хуже? Классический случай помешательства. Но Нистратова точно знала, что с ума она не сошла и всё это происходит в реальности. Возможно, подготовили её к этому события, произошедшие в стране за последние несколько дней, а возможно, чувство, жившее с ней всегда. Наталья Андреевна всю жизнь была уверена, что с ней обязательно должно произойти нечто невероятное, непредсказуемое, из рядя вон. И, похоже, оно и случилось.

– Выкладывайте, что с ним? – решительно сказала она. Поднявшись с пола, супруга ангела-отчужденца по привычке упёрла руки в боки и бесстрашно уставилась крысу прямо в чёрные блестящие бусинки глаз.

– Видите ли, Наталья Андреевна, ваш муж Елисей не вполне человек…

– Как? – вздрогнула заведующая.

– Нет, – успокоил её крыс, – он не пришелец из космоса, не спрут-паразит, захвативший человеческое тело, но и не человек изначально…

– Кто же он? – голос Натальи Андреевны дрогнул.

– Он был когда-то ангелом, и сейчас велика вероятность того, что снова им станет. Вы понимаете, чем это грозит вам?

– Я попаду с ним на небо? – изумилась Нистратова.

– Нет. При чём тут небо, – пискнул Жерар, – вы навсегда его потеряете! Навсегда! – пригрозил он. – Скажите, вы любите своего мужа?

– Люблю! – отчаянно отозвалась Наталья.

Две успокоившиеся разбойные знаменитости тихо захрюкали, потешаясь над искренним порывом чувств их неудавшейся жертвы.

– Видала, мужа любит, – проблеяла Эллада, кивнув на взволнованную заведующую.

– Молчи, Малявкина! – злобно пискнул Жерар, обнажив мелкие, но острые, как бритва, зубы. Телезвезда заткнулась и прижалась к Лавандышевой, напуганная и жалкая. Крыса-пират знала тщательно скрываемую ото всех настоящую её фамилию, и это звезду не только удивило, но и напугало. Напугало даже больше, чем факт того, что крыса умеет разговаривать и курить трубку.

– Да, люблю, – наплевав на насмешки, подтвердила Нистратова. – Что от меня требуется? Говорите!.. – Она была готова на всё, ради спасения благоверного.

– Мы хотим помочь вам сохранить брак, а заодно дать этому миру шанс измениться. Ваш муж сейчас втянут в историю, объективный смысл которой он ощутить не может. Но, не будь он отчужденцем, он был бы на нашей стороне!

– Отчужденцем? На вашей стороне? – Недоверчиво Наталья Андреевна осмотрела говорящую крысу. – А сейчас, позвольте узнать, он на чьей стороне?

– Он на стороне тех, кто боится перемен! Тех, кто не хочет дать шанс человечеству жить по-настоящему свободно! – высокопарно произнёс Жерар, вскинув острый нос к потолку.

– Конкретнее, – потребовала Нистратова, – кто ваш непосредственный руководитель? Начальник?

– Ну, допустим, Михаил Архангел!

– Да? – изумилась Нистратова.

– Именно он!

– Выходит, сейчас мой муж опутан дьяволом? – встревожилась логичная супруга.

– Да причём здесь дьявол, в самом деле? Дьявол вообще в это не вмешивается. Наверное, с интересом наблюдает со стороны, – обиделся Жерар. – Ох, как все вы, люди, одинаково глупы! Вы почему-то всегда уверены, что противоборство существует только между добром и злом. Дьявол у вас плохой, Бог хороший.

– А разве не так? – изумилась заведующая.

– Не так! – объявил Жерар, встав на бочке в полный рост. – Я вам простой пример приведу. Может, поймёте… Вот вы, допустим, детский врач?

– Да! – с гордостью ответила Наталья Андреевна, брезгливо покосившись на фальшивую медсестру.

– Так вот, представьте, что поступает к вам мальчик, полуживой, чудом спасённый из рук маньяка.

– Ужасно!

– Вы дальше слушайте, не перебивая! – притопнул лапкой крыс. – Так вот, поступает он к вам, и вы ему жизнь спасаете, а он через двадцать лет становится виновником гибели целой нации! А?

– Ну, это не ново, это демагогия, – отмахнулась Нистратова, – ещё неизвестно, кем он станет, может, он композитором станет…

– Может, и композитором, может, и художником станет, или захочет стать, а у него не получится… – Тут крыс на секунду задумался. – Но вы представьте всё же, что станет он причиной гибели множества людей! Выходит, тот маньяк, что его чуть не убил, благое дело сделать мог. Мир спасти! А вы, получается, посодействовали злодею! Но…

– Но я же не сознательно, – запротестовала заведующая, – я ведь без умысла действовала бы!

– Так вы дослушайте до конца! – нервно встрепенулся Жерар, в сердцах лязгнув шпагой. – Это не всё!

Нистратова замолчала с видом снисходительным, но заинтересованным.

– Но смысл-то в том, – продолжил крыс, – что нация, уничтоженная этим спасённым вами тираном, если бы осталась жива, подарила бы миру, к примеру, болезнь, против которой никакого спасения нет. Вся планета за кратчайший срок полегла бы в страшных мучениях! Что тогда? Кто тут в этой цепочке благое, доброе дело творит?

Нистратова задумалась, недоверчиво посматривая на хитрого зверька. Казалось, говорил тот со всей серьёзностью, словно активист-агитатор, открывающий глаза на истину.

– Что есть добро и что есть зло, – изрёк Жерар, – объективно не знает никто! Кроме одного Бога! Но есть выработанные за столетия существования человечества моральные принципы! Они все в инструкции прописаны…

– В инструкции? Это в какой? – удивилась докторша.

– В Библии, по-вашему. Только никто, в сущности, по правилам этим не живёт, а всё потому, что все вы, люди, совершенно разные. Настолько разные, что это странно нам, высшим созданиям! Только вы об этом ничегошеньки не знаете, ибо ограниченны с рождения.

– Как это ограниченны? – не поняла Наталья Андреевна. – Я лично себя ограниченной не считаю!

– Я тоже! – прохрюкала Лавандышева обиженно, но, увидев злобный оскал Жерара, замолчала.

– А так. Вас всех, образно говоря, как обухом по голове при рождении глушат, и, подобно умалишённым, в одну клинику сажают. Вывешивают распорядок дня, обязанности каждого, правила поведения, и вы в этом мире живёте, совершенно не соображая, зачем то и почему это. Но есть такие, которых оглушили недостаточно хорошо, и они начинают что-то припоминать, догадываться, что бытие их искусственно создано, что для них всё бы по-другому должно быть. Вот и начинают они кто картины писать, кто стихи, а кто и на соседа по палате с ножом кидаться. Вот в чём весь фокус!

– А кто же нас, это… как вы говорите, глушит?

– Известно, кто. Ангелы ваши. Ангелы-хранители. Вы думаете, почему они хранителями называются? Думаете, охраняют вас от несчастий? Как бы не так, они в этой клинике вроде санитаров, охраняют вас, чтоб не сбежали.

– Жутковатая картина, – вымолвила Наталья Андреевна, – и что же, это всё правда?

– Правда, правда, – подтвердил крыс, – ну, я, конечно, утрировал, не всё так печально, но факт есть факт: проект терпит крах. Люди несчастливы. Мир жесток и зачастую несправедлив. Единой цели у человечества нет. Да и быть не может, ибо все вы, как я и сказал, разные!

– А что же Елисей мой? Он-то тут при чём? – вспомнила супруга о пропавшем муже.

– А вот Елисей ваш как раз и есть камень преткновения. Он, в будущность свою ангелом, совершил недопустимую оплошность: одного человека оставил свободным.

– Как так?

– А так. Долго подробности объяснять. Но смысл в том, что в клинику-то он его поместил, а вот оглушить как следует забыл. Тот теперь очухался от наркоза и решил с действительностью бороться. Изменяет её на своё усмотрение при помощи своего нового ангела-хранителя. Но нам-то это как раз и на руку.

– Подождите, подождите, – догадалась Нистратова, – это вы про события последних дней, что ли?

– Именно! – улыбнулся крыс.

– Значит, и башню этот самый очухавшийся уговорил? – догадалась Нистратова.

– Он!

На минуту воцарилось молчание, которое нарушила телезвезда, издав истошный горловой и крайне неприятный звук:

– Так это тот, что ли в кепке, что меня работы лишил? Это он, значит, мне карьеру угробил! – прозрела вдруг Вознесенская. – Он, выходит, собака, с холодильником своим проклятым, башню в дерьмокачку превратил!

– Должен признаться, мне ход его мыслей нравится, – рассмеялся Жерар. – И водка его рук дело! – посерьёзнев, добавил он.

– Так что же вы его не поймаете! – завизжала обернувшаяся свиньёй телезвезда, совершенно не вникая, по всей видимости, на чьей стороне крыс. – Его же в милицию надо сдать! Где у вас телефон? Срочно звонить надо!

Эллада вскочила и принялась торопливо семенить по трюму корабля, цокая каблуками. Она силилась найти телефонный аппарат, который представлялся ей почему-то непременным атрибутом морского судна.

– Тут никакого телефона нет, Малявкина! – крикнул на неё крыс.

– А чё это он тебя всё Малявкина да Малявкина? – удивилась подруга певица, сильно вспотев в кошачьем костюме.

– Почём я знаю, – неуверенно отозвалась обряженная медсестрой Вознесенская, злобно косясь на Жерара, – крыса, она и в Африке крыса!

– Подруга ваша никакая не Эллада Вознесенская, а натуральная Фрося Малявкина – безграмотная деревенская дура, приехавшая покорять Москву и добившаяся всего кратчайшим путём, то есть через интим! – объяснил, сверкнув глазками, Жерар.

– Ложь! – вскрикнула Вознесенская. – Я талантливая! Я сама всё! Не то, что эта… – кивнула она злобно на подругу.

– Что-о? Да это я талантливая! А ты бездарность! – огрызнулась Лавандышева, сорвав с лица кожаную маску, под которой ей стало совсем невозможно. Жуткий её пятачок блестел и трясся от негодования. – Специально меня, сука, водкой опоила, чтоб я такой же, как ты, свиньёй стала!

Наталья Андреевна, увидев жуткую физиономию женщины-кошки, ахнула и, схватившись за сердце, попятилась. Тут и медсестра, не видя более смысла скрывать внешность, сорвала защищавшую её мерзкий вид повязку.

– Ах ты, стерва! – крикнула Вознесенская и прыгнула на подругу, вцепившись той в мокрые потные волосы, безобразно висящие клоками, как грязное тряпьё. Лавандышева пронзительно завизжала и со злостью впилась зубами телезвезде в свинообразный нос, что вызвало у теледивы непроизвольные слёзы. Эллада в ответ резко ударила атаковавшую певицу под дых. Звук получился такой, словно кто-то уронил на пол сгнивший арбуз.

– Блянища! – просипела певица и пихнула подругу коленом в живот.

– Мразь! – быстро ответила та и плюнула в правый глаз Лавандышевой.

Обе снова ожесточённо схватились и завертелись на полу, пыхтя и исторгая проклятия в адрес друг друга. Крыс Жерар, с отвращением глядя на двух сражающихся дамочек, тихо подошёл к Нистратовой. Ростом он был ей по пояс, а длинный розовый хвост его напоминал пастушью плеть. Драгоценная шпага Жерара проскрежетала по полу, и заведующая, с ужасом наблюдающая битву, повернулась к крысу. Тот, взяв её за руку прохладной шерстяной лапкой с маленькими нежными пальчиками, увлёк за собой к лестнице, ведущей наверх, на палубу.

– Пойдёмте, Наталья Андреевна. Не будем им мешать, – с иронией сказал он.

Океан

Когда Метатрон, Гор с раненым майором на руках, осевший под тяжестью Мамедова-Форгезо Елисей и Верочка вышли на крыльцо, их взору предстало нечто невероятное. Ступени отделения, покачиваясь, облизывали набегающие вьюны слабых волн. Вокруг, насколько хватало глаз, простирался безбрежный океан. Синее небо с редкими пушинками облаков сливалось с водой на далёком искрящемся горизонте. Словно вся Москва непостижимым образом оказалась погребена под толщей воды, и лишь милицейский участок всплыл на поверхность поплавком, как мифический ковчег.

– Где мы? – ужаснулся Носфературс-Елисей, укладывая бесчувственного Мамедова на ступени.

Верочка панически дёрнулась обратно, но, открыв входную дверь, обнаружила не окошко дежурного, которое жгуче захотела увидеть, а тот же океанский пейзаж. Далёкий горизонт, без намёка на сушу, барашки волн и синее небо. Вода была чистой, удивительно прозрачной, и просматривалась на несколько метров вглубь. Бирюзового цвета, она, постепенно сгущаясь, скрывала от глаз таинственное дно. Совсем рядом в воде виднелась стая мелких розовых рыбок, дрожащих возле поверхности, словно листки осеннего деревца. Вот подул неведомый подводный ветер, и рыбки-лепестки, сорвавшись, стремительно унеслись куда-то вглубь. Огрызок участка, включающий в себя ступени, крыльцо и стену, торчал из воды, как пошлый фрагмент цивилизации, нанизанный на пику фантастической подводной скалы, и, кроме него, ничего не было вокруг.

– Как мы сюда попали?! Где мы? – Верочка осторожно прикрыла дверь, опасаясь, как бы стена не рухнула, опрокинув за собой крыльцо, а заодно и всю находящуюся на нём компанию.

– Не знаю. Возможно, в Чёрном море, или, может, в Атлантическом океане, а возможно, во вселенной чьего-то разума? Архангелу Михаилу доступны многие из миров, блокированные стеной сознания. Другой вопрос, мог ли он отправить туда нас? – ответил Метатрон.

– А где же Москва? Где все люди? – будто не слушая его, сокрушалась молодая милиционерша.

– Почём мне знать? – удивился Метатрон. – Но, думаю, с Москвой всё в относительном порядке. Архангел не тронул бы столицу. Да и наш клиент, думаю, тут ни при чём. Ведь не смог бы деструктурировать целый город свободный человек, правда, Гор?

– Кто знает? Башню же смог… Но, думаю, он бы до такого не дошёл, и потом, как я понимаю, он хочет улучшить людей, а не уничтожить.

– Наивный. Впрочем, многие из тех, кто хотел вначале привнести в мир прекрасное, в итоге творили великое зло. Взять хотя бы того художника-неудачника…

– Ты прав, Метатрон, – согласился Гор, – но всё-таки, думаю, это не наш клиент.

Работница органов Лисичкина, не понимая, о ком они говорят, снова обратила внимание на Загробулько, которого, казалось, совершенно покинула жизнь. Он лежал на руках горца, обессиленный, с проткнутой бандитской заточкой грудью, неестественно откинув назад свою удивительной формы голову.

– Он же умирает! – заголосила рыжеволосая милиционерша, глядя на бледного окровавленного майора. – А вы тут развели демагогию! О чём вы говорите? Человек при смерти, а вам хоть бы что! Это всё по вашей вине! – обличительно заявила она, с вызовом глядя на Метатрона, и из фиалковых глаз её хлынули слёзы. Верочка замолчала, слегка лишь поскуливая и всхлипывая.

Гор положил Загробулько на ступени и вопросительно посмотрел на Метатрона. Его карие глаза искрились, отражая колышущуюся водную гладь, и казались такими тоскливыми и пронзительно-сострадательными, что Верочка вдруг поняла: этот человек (или не человек вовсе, а кто-то, притворяющийся таковым) поможет несчастному милиционеру и спасёт его. Спасёт от смерти!

– Ладно, – согласился Метатрон, – время его уходит, а мы ещё так далеки от стены сознания, поэтому сейчас его, я думаю, можно только заморозить!

– Заморозить? Как? – вскричала испуганно Верочка.

– А так! Как скоропортящийся продукт, – совершенно серьёзно ответил Метатрон и вдруг, повернувшись к Загробулько, излил на него синее свечение прямо из фантастически изменившихся своих глаз. Свечение, подобно туману, окутало тело майора, приподняло его, громоздкое и неуклюжее, в воздух, и не успела Верочка и глазом моргнуть, как тайный её возлюбленный превратился в крошечного младенца. Но младенец не был живым. Не был настоящим. Перед компанией вместо милицейского майора лежала миниатюрная фигурка, статуэтка, изображающая пухленького малыша, словно выточенного из синего прозрачного льда.

– Боже! – ахнула милиционерша и осела на ступени, растерянная и напуганная.

– Ничего страшного, – успокоил её Гор, – он просто заморозил его время. Теперь событийная нить его временно прервалась, и смерть, по крайней мере сейчас, ему не страшна.

– А почему же он ребёнком стал? – Верочка аккуратно поднялась и подошла к майору-младенцу. Присев над крохотным тельцем, свернувшимся калачиком, она протянула руку, желая дотронуться, и… обожглась. Было так холодно, словно она жидкого азота коснулась. – Ой! – вскрикнула Лисичкина и отпрянула.

– Лучше этого не делать, – посоветовал Метатрон. – А ребёнком он стал, потому что сознание его вернулось в астральный круг небытия. Следовательно, всё нажитое вашим любовником, весь опыт, знания ушли вместе с ним. Это лишь саркофаг. Оболочка. Но оболочка уникальная, а потому требующая бережного обращения.

– Вот как? – задумчиво кивнула Верочка, с интересом рассматривая малюсенькое мужское майорово достоинство, которое стало еле заметно. – Только он мне не любовник вовсе. – Она раскраснелась.

– Ну, это, конечно, нас не касается…

– Он очнулся! – закричал вдруг истошно Елисей, который всё время наблюдал за Мамедовым, кружа вокруг него, как недоверчивый покупатель возле товара, рекламируемого подозрительным продавцом. Ранивший майора преступник, постанывая, шевелился на ступенях. Он действительно очнулся и теперь силился поднять голову. Наконец ему это удалось.

Богдан, открыв сначала правый, а за ним и левый глаз, уставился мутным взором на окруживших его людей.

– Ну-с, Форгезо, как ты? – поинтересовался Гор. Вся компания, потеряв внимание к ледяному младенцу Загробулько, повернулась в сторону Мамедова. Тот, придя в себя, приподнялся на ступенях, с ужасом в глазах осматривая окружающий их океан.

– Где это я? Вы куда меня? Волки… – запаниковал он.

– Ты зачем хорошего человека зарезал, дурак? – поинтересовался Метатрон, с некоторым презрением глядя на бывшего альтерфлюарестента Носфературса. Тот в ответ изобразил гримасу человека, совершившего подвиг, ставший, как минимум, спасительным для всего человечества. Стало понятно, что и толики раскаяния в нём нет. Лисичкина, видя это, пришла в состояние тихого помешательства. Истерически усмехнувшись, словно недоумевая, как такое ничтожество ещё смеет дышать и разговаривать, она двинулась к Мамедову, сжимая и разжимая ритмически пальчики с острыми ухоженными, словно кровью перемазанными алым лаком коготками.

– Вы кто такие? Я вас не знаю! – ощетинился Богдан, опасливо поглядывая на девушку-милиционера, которая, шипя змеёй, приближалась к нему, источая флюиды такой ненависти, от которой у вора-рецидивиста похолодело в желудке.

– Вера Степановна, не надо! – остановил её Гор. – Не надо. Он не нарочно…

– Как же, – ответила она и, глядя в упор на преступного Мамедова, предупредила, – если он умрёт, я тебе, чурка немытая, сердце вырву!

– Вера Степановна, ну, уж это вам совсем не к лицу! Спасём мы вашего майора.

Услышав это, Богдан быстро моргнул и воровски огляделся, но нигде ненавистного врага своего не увидел. Насторожённо поглядывая на Верочку, он встал и с тоской умалишённого окинул взглядом колышущиеся воды.

К нему подошёл Нистратов.

– Ты меня помнишь? – вкрадчиво спросил он.

– Нет! – отрезал Богдан.

– А ведь ты мой… – обречённо закивал Елисей, пытаясь родить в своей душе чувство приязни к уголовнику. Однако это у него не получалось. – Альтерстент! – выдохнул он.

– Чево? – физиономия Мамедова вытянулась, словно к подбородку ему подвесили гирю. – Кто-кто?

Досрочно освобождённый пролистнул в памяти справочник тюремных жаргонных понятий и слова такого в нём не нашёл, однако всем сердцем чувствовал, что означает оно непременно что-то пакостное и противоестественное. Он ощетинился и грозно замахнулся на Елисея сухонькой ручонкой с венчающим её маленьким жилистым кулачком.

– Убью! – пригрозил он.

– Ты не так меня понял… – оправдался Нистратов, улыбнувшись как-то совсем уж нелепо, отчего стал вдруг похож на известного всей стране певца Маросеева, главным талантом которого являлась его притягательно-тошнотворная «голубая» репутация.

– Не подходи, пидрило! – испуганно заявил Мамедов, пытаясь отступить. Тут он нащупал сзади ботинком что-то твёрдое, металлически звенькнувшее на ступенях и, неестественно выгнувшись, не глядя, схватил тяжёлый предмет, имея целью поразить им посягнувшего на его мужскую честь врага.

Однако предмет оказался не только необыкновенно тяжёлым, но вдобавок ещё и запредельно холодным. Обжигающе ледяным. У рецидивиста моментально онемели руки, и он импульсивно откинул от себя страшную находку.

С шипением младенец Загробулько коснулся воды, раздался булькающий звук, и фигурка начала погружаться в глубину, стремительно и неудержимо, словно скоростной лифт, оставляя за собой шлейф мелких пузырьков.

– Вифа-а-а-а!!! – закричала Верочка истошно и бросилась следом, но её подхватил Гор, и она, рыбкой затрепыхавшись в сильных мужских руках, увидела лишь, как исчезает в сгущающейся глубине синее облачко, мерцая голубоватыми бликами, будто чудесный, недостижимый теперь бриллиант.

Философ

Пламя, возникшее в результате взрыва в отсеке № 113 грандиозного сооружения «Плаком», как об этом ни мечтал генерал Жирков, не причинило ни малейшего вреда Василию, холодильнику и белокрылому ангелу. За долю секунды до взрыва троица растворилась в воздухе и молниеносно перенеслась в свою квартиру, расположенную, как и прежде, в ничем не примечательном двенадцатиэтажном доме, стоящем в одном из районов столицы. Этого, однако, никто из присутствующих на допросе не заметил. Все были уверены, что с преступниками покончено навсегда.

– Мы доведём это дело до конца! – рассерженный Василий прохаживался по комнате взад-вперёд. Мысли его хаотически метались, но воли гневу он не давал.

Холодильник, задумчиво привалившись к стене с обоями, выцветшими от времени, гулко стонал, а ангел, кружа возле, прикосновениями своих чудесных пальцев лечил ему побои. Вмятины, как только прикасался к ним небесный сын, нагревались нежным теплом и, словно просыпающийся с утренним солнцем бутон цветка, расправлялись, становясь гладкими и чистыми.

– Болваны! – ругался Василий, глядя в окно на бродящих по улицам прохожих.

– Дело не в них, – успокаивал его ангел.

– Нет, в них, – сопротивлялся Василий. – Это их вина, что они болваны! О чём они думают? Чем живут? Слушают бездарную музыку, не осознавая, что от этого разжижается мозг! Смотрят целыми днями телевизор. А зачем? Образовываются? Живут в ключе событий? Анализируют программы? Да они сами программы! Шестерёнки в отлаженном механизме системы! Работа, дом и сияющий экран. Вот и вся жизнь. А что они там видят? Кого они ценят и любят, кого уважают? Этих телемонстров? Да если копнуть каждого поглубже – пустота! В голове одно: жрать и хапать! Вся их цель – вещи! Это не люди, это принадлежности вещей! Каждый только и делает, что потребляет! И непременно стремится потреблять больше других! Ка-чё-ствен-не-е! Как будто это есть смысл жизни. Они доказывают себе и друг другу, что что-то значат путём приобретения бесполезных вещей. У кого вещь дороже, тот и лучше! Железная логика! Идиоты! А сами они что? Без этих машин, дублёнок, сотовых телефонов и банковских счетов? К чему они идут? Они хотят престижа? А что есть престиж? Та же показуха, золотая обёртка… Антураж. Признание своего величия слепой и безмозглой толпой? Толпой, состоящей из них самих, тупоголовых уродов! Почему они всегда хотят превосходства друг над другом? Почему люди, унижая ближнего, делая его несчастным, полагают, что сами становятся от этого счастливее? Разве может быть счастлив один из жирующих среди сотни голодных вокруг него?

– Дело в том, что в глубине души люди ненавидят друг друга, – спокойно ответил ангел.

– Ненавидят? Но за что? Ведь они все одинаковы!

– В том-то и дело, что нет. Все они разные. Совершенно разные. И мир, их объединивший, не удовлетворяет потребностям ни одного! – сказал ангел, опустив глаза.

– Как же они могут быть разными? – не понял Василий.

– Очень просто. Этому есть масса доказательств.

– Например?

– Например, то, что приходят люди в мир по одному, и уходят так же.

– И всё?

– Как это ни банально, но отпечатки пальцев так же уникальны. Даже у однояйцовых близнецов папиллярный узор не идентичен.

– И что это доказывает?

– Это доказывает, что каждый – целая вселенная, со своей шкалой ценностей, со своими правилами и законами. Изначально люди друг другу чужды…

– Так почему же они живут в этом мире вместе?

– Таков был великий замысел! – изрёк ангел.

– Чей замысел?

– ЕГО! БОГА! – ответил ангел, затуманив взор.

– Но в чём смысл этого замысла? Это что, эксперимент на приспособляемость?

– Никто не знает. Напрямую, лично, с НИМ на эту тему никто никогда не общался, мы только исполняем ЕГО волю…

Василий задумался.

– А как же Иисус? Как может быть, что с ним никто не общался?

– Он был человеком.

– Иисус? Он что, не Бог?

– Он сын Бога. Посланник. Ты должен был слышать об этом, – ответил ангел, улыбаясь.

– Ну да. Конечно. Но я думал, что он и есть сам бог.

– Нет. Не он.

Василий замолчал. Он был крайне удивлён.

– Вы никогда ЕГО не видели? Настоящего Бога?

– Нет.

– То есть совсем-совсем? Но как-то он перед вами должен представать?

– Для меня БОГ – это сияние любви и тепла, я могу только ощущать его. Он разливается во мне негой и благодатью, – ответил ангел, блаженно зажмурившись.

– Но тогда мне непонятно, как всё это работает? Кто за всё в ответе? Объясни мне цепочку.

Теперь задумался ангел. Было видно, что он не пытается что-то скрыть, а, наоборот, и сам заинтересован.

– Это очень сложно…

– Но ты попробуй, – поддержал холодильник. Теперь, излечившись, он снова стал бодр и свеж. Бока его блестели новизной, будто он только что был отполирован заботливой домохозяйкой.

– Когда зарождается человек, – начал ангел, – из великого ничто появляется сознание. Оно проникает в эмбрион и готовится к выходу в объективный мир. Это сознание несёт в себе невероятное количество информации, оно обладает колоссальными знаниями и заключает в себе всё, что ему необходимо для жизни в вечности.

– В вечности?

– Да. Сознание бессмертно, но я говорю о другом сознании… э-э-э… это совсем не то сознание, каким обладают люди.

– Как так? Ведь ты сказал, что сознание попадает в эмбрион? Следовательно, человек, развившийся из эмбриона, и является носителем этого сознания?

– Это и так, и не так. Мы, высшие создания, ограничиваем сознание человека при его рождении. Как мы это делаем, я словами, доступными людям, объяснить не смогу, но, в любом случае, в итоге получается некий энергетический информационный субстрат, называемый «кирпичом сознания». Это есть строительный материал, из которого построена «стена сознания»…

– А я? – нервно дёрнулся холодильник. – Как же я? Где моё сознание? Ведь холодильники не рождаются такими, как я?

– Подожди, до тебя мы дойдём, – успокоил его дитя небес. – Стена сознания находится на границе миров и исполняет роль барьера между этим миром и множеством других. Возможных миров. Вероятных. А человек, лишённый знания, и закрытый от своей, данной при рождении вселенной, остаётся в этом мире, среди множества таких же, как он.

– Но ведь это… – Василий сел на диван, распахнув удивлённые глаза. – Это ведь неправильно…

– Почему? Хотя… я не знаю. Может, и неправильно… В любом случае, мы, высшие существа, ничего не можем изменить. Мы обязаны поступать так, как поступали всегда. Это наша задача. Мы обязаны строить стену сознания и дальше, и контролировать этот мир. – Он обвёл взглядом комнату. – И не делать этого мы не можем, так же, как человек, к примеру, не может не потреблять пищи или обходиться без сна. Кстати, насчёт сна! Это одна из интереснейших особенностей людей. Мы, высшие, никогда не спим. Возможно, мы замещаем это тем, что и так подолгу находимся в необъективном мире, но точно я не знаю. Для людей же сон – это остаточная связь их человеческого сознания с настоящей, данной при рождении, вселенной. У кого-то она совсем зыбкая, у кого-то – наоборот. Это зависит от многих факторов, в том числе от силы сознания человека…

– Подожди-ка, – прервал ангела Василий, – я вдруг задумался… А почему я такой? Почему я разговариваю сейчас с тобой, с ним, – он кивнул на «Samsung», – в чём тут дело?

– Всё правильно, ты разительно отличаешься от других людей. Ты – свободный!

– Свободный? Я? Но почему?

– Потому что твоего кирпича сознания нет в стене!

– Что значит – нет? Почему нет?

– Так случилось, что один из нас допустил ошибку, и в своё время, при твоём рождении, не вставил твой кирпич в стену. Почему он этого не сделал – я не знаю. Возможно, просто забыл, возможно, это был чей-то умысел, очень даже может быть, что это было тщательно кем-то подготовлено. Но факт есть факт! Ты остался свободным и теперь находишься в антиположном отношении со всеми людьми. Ты такой же, как они, но ты не ограничен.

– И что это мне даёт?

– Пожалуй, многое, – осторожно проговорил ангел.

– А где находится эта стена сознания? – прищурился Василий.

– На границе миров… В необъективном мире этой вселенной.

– И мы можем туда попасть? – заинтересовался вдруг Василий.

– Можем.

– Значит, сегодня вечером мы отправимся туда! – решительно наметил свободный гражданин. Он вышел из комнаты и направился в ванную принимать душ. Прохладная вода принесла облегчение и дала покой мыслям, переполнявшим мозг. Василий долго стоял под струящимися из смесителя нитями воды, пока кожа не покрылась пупырышками, и горящее от летней жары тело не остыло, требуя новой порции тепла.

Насухо вытершись, Василий, ощущая дремотную слабость, отправился спать; он укутался одеялом и быстро погрузился в мир сна, а ангел с холодильником тем временем продолжали беседу.

– Ангел, – гудел холодильник, прохаживаясь по комнате, – объясни мне, кто я?

– Ты – его фантазия.

– Значит, меня в действительности нет?

Ангел задумался.

– Один древний философ сказал: «Я мыслю, следовательно, я существую!». Выходит, и ты существуешь.

– Правда? – недоверчиво спросил холодильник и остановился, развернувшись к небесному созданию.

– Подумай сам, как тебя может не быть, если ты сам задаёшь мне этот вопрос?

– Действительно. Значит, я есть?

– Есть.

– А моё сознание? Откуда оно взялось?

– Этого я не знаю, – искренне ответил ангел.

– Хорошо, допустим, я существую только потому, что он, – холодильник махнул дверцей в сторону комнаты, где спал Василий, – свободный человек, и я его ожившая фантазия. Я правильно понимаю?

– Это именно так!

– Но ведь я обладаю собственным сознанием?

– Надо полагать, – согласился ангел.

– А кто меня наделил им?

– Вероятнее всего, он, – ангел скосил глаза в сторону комнаты.

– Выходит, – рассуждал «Samsung», – он мой создатель и, следовательно, Бог?

– Я не могу ответить на это ничего.

– Почему же?

– Потому что это уникальный случай, и подобного не было никогда. Ты задаёшь мне вопросы, которые начинают меня пугать. Я уже и сам не знаю, кто тут создатель, а кто создания. Для меня БОГ один, и я исполняю его волю. Чью волю исполняешь ты, и зачем ты появился, я не знаю.

– А что, если, – предположил холодильник, – что, если ты тоже чья-то фантазия?

Ангел задумался, заискрился нежно и расправил крылья, впитав проникающий в комнату солнечный свет. На мгновенье повисла странная прозрачная тишина, и, казалось, мир вокруг замер. Белокрылое создание оторвалось от пола, зависло в воздухе и сказало:

– Наверное, я ЕГО фантазия. Или создание. А может, это одно и то же? – Он пожал плечами. – Я думаю, твоё сознание пришло, как и сознание людей, из великого ничего. Больше ему неоткуда было взяться. Но это не значит, что твой создатель Василий. Хотя ты появился именно потому, что он так захотел.

– Это ты исполнил его волю?

– В этом случае не я.

– А кто?

– Не знаю. И это очень странно. Я, признаться, и не задумывался об этом. Но, мне кажется, ты, как и всё в мире, возник по воле божьей! Ведь по воле же божьей свободный человек наделён невероятными возможностями и свободой. У нас, высших, были лишь предположения относительно могущества свободного человека, но проверить их мы не могли.

– Почему? – удивился «Samsung». – Вы могли нарочно выбрать человека и не класть его кирпич сознания в стену.

– Не могли. Я же объяснял. Это наша функция. Жизненная функция! Мы не властны выбирать: класть или не класть! Это так же невозможно, как человеку решать, дышать или не дышать, а тебе… тебе… быть холодильником или не быть!

– Но как-то ведь это произошло?

– Да, – согласился ангел, – но как и почему, никто не знает. Это великая загадка.

Оба замолчали, и каждый начал думать о чём-то своём. Холодильник встал у стены, размышляя про себя о мироздании и своей в нём роли. Ангел же, став почти прозрачным, впитывал в себя любовь и благоденствие, тонким эфиром струящиеся в пространстве. Ему грустно было осознавать, что с каждым годом, с каждым днём, любви в мире становится всё меньше, а благоденствия вообще почти не осталось, а то, что излучается людьми как благоденствие, не оно вовсе, а пустой непитательный суррогат. Но зато всё больше в мире грубости и насилия, чья энергия разрушительна для тонкого существа ангелов. Но ведь и эта энергия нужна высшим существам – демонам и бесам, которые также нуждаются в пище?

Об этом краешком сознания думал ангел, понимая, что устроено всё правильно, но не сбалансировано. А ещё он чувствовал, что не договорил с холодильником, что осталось что-то невысказанное, хоть и почти осознанное ими обоими. И ещё думалось ангелу, что «Samsung» – философ.

Кран

Вера Лисичкина, отсев от компании, тихо плакала поодаль, отвернувшись к прозрачной воде, плещущейся о серые бетонные ступени. Возле двери, ведущей некогда в отделение милиции, исчезнувшее неизвестно куда вместе со всей Москвой, стоял Богдан Мамедов. Рядом с ним, огородив вора-рецидивиста полукругом, находились Гор, Метатрон и Носфературс. Со стороны могло показаться, что это обыкновенная троица бандитов-рэкетиров, намеревающаяся разделаться с мини-бизнесменом, подторговывающем мандаринами на мелкооптовом рынке и не желающем платить установленную бандитскую таксу. Лицо Мамедова выражало такой испуг, словно ему живописно, во всех подробностях, рассказывали о предстоящей экзекуции, включающей в себя не только избиение, но и страшные, зверские пытки. На самом деле троица объясняла Богдану, кто он есть такой на самом деле. Вернее кем был до того, как вслед за Носфературсом ушёл в отчужденцы.

– Альтерфлюаристент или Альтерстент – это помощник ангела в нематериальной сфере. Проводник его! Понимаешь? – говорил Метатрон, глядя Мамедову в глаза.

– Нет, – Богдан пугливо вжимался в дверь, – ничего я не понимаю.

– Это как его второе я, как внутренний голос. Только они всё же разные личности. Не одно и то же. Вот, представь себе компьютер и пользователя перед ним…

– Я в электронике не понимаю, – отмахнулся Богдан.

– Ну, представь хоть что угодно… хоть строительный кран!

– Кран? – Мамедов напрягся и представил себе кран и сидящую в кабине бывшую свою сожительницу Клавдию. От этого воспоминания по телу уголовника прошёл неприятный озноб, а на языке он вдруг ощутил омерзительный кислый привкус, врезавшийся в память навсегда. Богдан поморщился и уточнил: – Какой кран? Высотный?

– Любой. Дело не в этом. Так вот, тот, кто краном управляет – Ангел, а Альтерстент – это сам кран! Понял?

– Ну, понял, в натуре, не тупой. – Мамедов кивнул.

– Только он тоже отдельная личность, но связана с ангелом неразрывно, а ангел, соответственно, с ней. Как сиамские близнецы. Это симбиоз. Неразрывный союз, дающий ангелу способность творить всё, что угодно. Но отдельно друг от друга ни тот, ни другой ничего не могут, они бессильны.

– И чего теперь? – Мамедов боязливо покосился на Нистратова, который снова улыбался ему ласково. Даже чересчур ласково.

– Тебе придётся снова стать им! – изрёк Метатрон торжественно.

– Нет! Не буду я! – отрезал Богдан, но как-то неуверенно, словно боясь, что сейчас его начнут бить.

– Да ты пойми, – включился в разговор Гор, – если ты этого не сделаешь, всё мироустройство рухнет.

– А мне-то чего? Пускай рухает! – безответственно противился Богдан.

– Слушай, Форгезо, а тебе снов странных никогда не снилось? – поинтересовался Елисей.

– Нет, – соврал тот.

– И ты себя никогда не ощущал получеловеком-полурадиоволной?

– Чем? – вздрогнул Мамедов. – Не ощущал я ничего. Я вообще вам не верю!

– Ну, тогда смотри, – предостерегающе прохрипел Гор, и тут человеческое его лицо начало плавиться, словно было из воска, трансформируясь в птичью физиономию. Нос горца на глазах покрылся чёрной коростой и разросся, превратившись в громадный изогнутый клюв. А из-за спины, обдав Мамедова горячим потоком воздуха, выплеснулись блестящие чёрные крылья.

– Ядрить ту Люсю! – выдал Мамедов ругательное удивление и чуть не упал.

– Веришь? – проскрипел пружиной птицеголовый бог, уставившись на ошалевшего Мамедова чёрными, блестящими как пуговицы кашемирового пальто, глазами.

Не поверить Богдан не мог. Перед ним стояло существо с телом человека и огромной головой сокола. Вид его был настолько величественен и фантастичен, что Богдан подумал про себя, что спит и всё происходящее с ним не более, чем сон, игра одурманенного дрёмой воображения с прямой уголовной логикой. Вспомнив, что в таких случаях нужно делать, он тайком ущипнул свою ляжку и, ощутив настоящую отрезвляющую боль, вздрогнул. Догадка провалилась. Он не спал.

От этого Богдану стало жутко страшно, и он захотел закричать, но тут понял, что, даже если и закричит, никто на помощь ему не придёт, а потому молча ещё сильнее вжался в дверь.

Вера Лисичкина, также увидев крылатого бога, от изумления перестала плакать. Она сидела и зачарованно, во все глаза, смотрела на грациозного крылатого красавца. Ей тоже начало казаться, что она спит, а оттого происшествие с Загробулько, в которого милиционерша тайно влюбилась, как только впервые увидела, представилось ей в ином свете.

«Я проснусь, и ничего этого не будет», – подумала она.

– Нам предстоит великое дело! – изрёк птицеголовый. – Мы должны исправить вашу с Носфературсом оплошность. Вставить кирпич сознания в стену! Сделать это может только ангел-мечтатель-контроллер! Но сперва до этой стены нужно добраться. Где мы сейчас находимся, я не знаю, но догадываюсь, что находимся мы здесь по воле Архангела Михаила. Возможно, он прорубил вход в реальность чьего-то разума, отделив нас от объективного мира. А это серьёзное препятствие.

– Самое странное, что я не чувствую связи с первой точкой мира, – задумчиво произнёс Метатрон.

Мамедов, не отрывая испуганного взгляда от крылатого существа, дрожащим сиплым голосом жалостливо попросил:

– Отпустите меня, ради Бога!

– Ты совсем глупым стал, Форгезо, в своём человеческом воплощении! Пойми, ради Бога, ты должен сделать то, о чём мы тебя просим! Это и будет самое богоугодное деяние, которое ты сможешь совершить в своей жизни, – проскрипел Гор, топорща огромные крылья. – Вот интересно, если бы ты знал наперёд, что станешь непримечательным затрапезным уголовником, ушёл бы ты в отчужденцы?

Но Мамедов на это не ответил, видимо, совсем не соображая, о чём идёт речь.

– Что я сделать должен? – с тревогой спросил он.

– Чтобы слиться с Носфературсом, стать его Альтер-силой, ты должен отречься от человеческой сущности. Оставить человеческое тело. Стать чистой энергией и нырнуть в нематериальную сферу. Родную свою стихию!

– Умереть, значит? – обомлел Богдан, всем существом жалея, что потратил заточку на трёхлитровоголового ментяру. – Я что вам, идиот?

– А что ты так трясёшься за свою человеческую суть? Она же ничтожна! Ты жалок, глуп, жесток и необразован. Зачем тебе такая жизнь?

– Но, но! – испуганно пригрозил Мамедов, выпятив впалую грудь. – Кто это глупый тут! На себя посмотри, коршун плюшевый. – Коленки его дрожали от страха, по низу живота пошла трусливая пульсирующая вибрация, словно он проглотил подключённую к электросети проволоку.

– Это не смерть, – успокоил Метатрон, – это переход в иное состояние. Высшее состояние!

– Ага, – закивал Мамедов, – чего же я тогда сначала был высшим, а потом в человеки подался? От нехрена делать, что ли? Что вы мне тут парите? Подстава, нутром чую! – Он подозрительно прищурился.

Богдан вдруг понял, что так просто его никто не тронет. Он им нужен. Важной, видать, он был когда-то птицей. Осознав это, он почти успокоился и попытался придать себе нагловатый вид.

– Если ты не согласишься, всё равно жизни тебе нормальной не будет. Ни тебе, ни другим людям! – припугнул Гор.

– А мне много для жизни не надо. И на других я плевать хотел…

– Подождите-ка, – вдруг опомнился Елисей, – а мне тоже придётся того… – он закатил глаза, словно собираясь отключиться в беспамятстве, и кивнул на небо.

– Э-э-э-э… в каком-то смысле да. – Метатрон заискивающе улыбнулся.

– Как же это? А жена? А дочери? Как же они без меня?

– У тебя будет шанс вернуться и снова стать человеком, только со стёртой памятью.

– Шанс? Что значит шанс? Что значит со стёртой? Совсем?

– По правде говоря, совсем, – подтвердил Метатрон, – но ты спасёшь человечество, а вместе с ним и своих близких!

– Но ведь вы… что же вы раньше не сказали? А по-другому как-нибудь нельзя кирпич этот вставить?

– В данной ситуации это невозможно! – Метатрон пронзил Носфературса лучистым взглядом, таким проникновенным, что Елисею стало стыдно, что он посмел сомневаться в своей предстоящей высокой миссии.

– А мне? Мне можно вернуться? – поинтересовался Мамедов. – Я согласен и без памяти, только тогда чтобы меня ждала кругленькая сумма!.. Лимон баксов… Или нет – два!

– Удивительно! – воскликнул Гор. – Как он мог быть Альтерстентом ангела-мечтателя-контроллера?

– Парадокс, – согласился Метатрон.

Вдруг Мамедов, не дождавшись ответа, запрокинул голову и уставился куда-то в небо. Он увидел, как на синем безмятежном фоне что-то блеснуло розовым язычком, отбросив от себя тонкие нити молний, и яркая точка, ослепительно сверкающая в свете солнца, начала приближаться к застывшему посреди водной глади крыльцу милицейского участка.

Вся компания повернулась и замерла, наблюдая приближение неизвестного объекта. Вся, кроме Верочки, которая совершенно погрузилась в себя и, казалось, забыла о том, где она находится, и что помимо неё на бетонном островке в неизвестном океане есть ещё люди.

Сначала объект был похож на птицу, но по мере приближения стало ясно, что это человеческое существо с крыльями.

Грациозно ангелоподобное крылатое создание описало вокруг бетонного огрызка суши пируэт и опустилось на ступени. Это была девушка. Очень красивая. Стройная, в блестящем светлом комбинезоне со множеством кармашков и молний, выгодно подчёркивающем исключительной притягательности фигуру, она смотрела на собравшихся голубыми игривыми глазками и помахивала крылышками, которые, незамедлительно сложившись за спиной, исчезли. Девушка поправила вьющуюся прядь волос, улыбнулась и произнесла:

– Приветствую вас!

Нистратов-Носфературс узнал красавицу-блондинку, вручившую ему тогда, возле кинотеатра «Нева», синюю спортивную сумку. Это была Настя, дочка полковника Фэба.

– Здравствуй, Анастейд, – Метатрон улыбнулся в ответ, – как ты нас нашла? И где мы вообще?

– Вы сейчас в пограничном мире. Это мир-зачаток. Зародыш новой вселенной. Вас сюда заманил Михаил.

– Так я и знал! – провозгласил Метатрон. – Но как ты нас нашла? И с какой целью ты здесь?

– Меня послал отец. Он и дал координаты. Как я понимаю, о месте вашего нахождения ему сообщил сам Архангел.

– Интересно…

– Есть что-то новое? – заинтересовался Гор. Он теперь снова выглядел человеком. Удивительная птичья голова его исчезла незаметно для остальных. Могло показаться, что обратная метаморфоза была не случайной и виновницей её стала именно крылатая красавица.

– Полковник, Эль Хай, и Берг встречались с Михаилом в седьмой точке мира и вели переговоры. Но ни к чему в итоге не пришли. Михаил настаивает на том, что происходящее должно продолжаться, и это, по его словам, может открыть глаза на многое, очень важное не только для людей, но и для нас – высших.

– Да? И что же это? Чего он ждёт? Он совсем с ума сошёл?

– Михаил предполагает, как мне объяснил отец, что любой свободный человек могущественнее нас, высших, – тихо сказала Анастейд, косясь на Лисичкину, которая, заметив неожиданную хорошенькую гостью, быстро приводила себя в порядок, стирая потёкшую тушь с раскрасневшихся щёк.

– Что за ерунда? – пробормотал Метатрон.

– Это вы про что там? – заинтересовался Мамедов, нетерпеливо дёрнувшись. – Что значит свободный человек?

– Этому есть некоторые доказательства, которые не принимать в расчёт нельзя, – ответила Анастейд, проигнорировав вопрос досрочно освобождённого уголовника.

– Не нравится мне всё это, – проговорил Гор.

– Я – свободный человек! От звонка до звонка оттрубил, в натуре! – заявил гордо Богдан, пытаясь обратить на себя внимание. Однако блондинка даже не посмотрела в его сторону.

– Он ведёт свою логику, основываясь на факте, что ни один ангел не способен противостоять воле не ограниченного стеной сознания. Михаил грубо нарушает правила, идёт против всех, но если подумать… – Однако Анастейд не закончила. Метатрон властно поднял ладонь, давая понять, что еретический разговор окончен.

– Мы не будем сейчас давать волю фантазии и предполагать гипотетические возможности свободного человека. Я понял, чего хочет Михаил. Он уподобляется Дьяволу! Он рушит основы, и мы обязаны остановить его! – Метатрон посмотрел в небо, приставив ладонь ко лбу козырьком. – Как ты вошла сюда?

– Через северную границу стены. Там, где наиболее нестабильная зона. Оттуда, кстати, можно попасть и в другие вселенные-зародыши.

– Отлично! Нужно скорее выбираться. Промедление с нашей стороны может обернуться непоправимой катастрофой. Если ты вошла через северную границу, то и выйдем мы там же. Но ведь нам ещё нужно найти ячейку нашего кирпича сознания. Мы должны торопиться.

– Вы уже нашли ИниПи? – удивилась блондинка.

– Вот он, – Метатрон указал на Мамедова, который стоял у стены, всем видом демонстрируя непринуждённость. Он засунул руки в карманы брюк, расстегнул три верхние пуговицы рубашки, из разреза которой торчала кустистая чёрная растительность, и мимикой создавал впечатление, что спустя мгновенье с лёгкостью, если его, конечно, попросят, сможет просвистеть седьмую симфонию Шостаковича.

Она посмотрела на Мамедова, словно до этого его у двери не было, и он только что, подобно фантому, внезапно соткался из тёплого морского воздуха.

– Форгезо? – обратилась она к Богдану, словно поначалу не признала случайно встреченного на улице экс-супруга.

Мамедов, как разбуженный посторонним вмешательством лев, сонно, притворно-нехотя перевёл взгляд на Анастейд. Игнорируемый до этого, он не мог скрыть обиды, но мужская гордость сквозила во всём его жалком существе. Мамедов полагал, что сейчас он неотразим.

– Я, крошка, – заявил Богдан, подмигнув на манер шпиона-сердцееда из всем известной киноэпопеи.

Однако реакция блондинки стала для Мамедова неожиданностью. Она прямо-таки обидела и поставила в неловкое и унизительное положение экс-альтерстента. Вместо того, чтобы растаять от колдовски-пленительных чар, которые с самодовольной уверенностью всем своим существом излучал Мамедов, красавица от души рассмеялась.

Смех её зазвенел у Богдана в ушах издевательским колокольчиком, сразу напомнив юную веснушчатую пионерку Светку Орлову из далёкой юности охочего до слив пионера.

Он насупился и обиженно устремил взор на колышущуюся водную даль.

– Не обижайся, Форгезо, – Анастейд успокоилась, – просто я не предполагала, что в человеческом облике ты будешь выглядеть так.

– Как это так? – нахмурился Богдан.

– Как пижон-уголовник.

– А он такой и есть, – заметил молчавший до того Нистратов.

Девушка повернулась к Елисею и нежно улыбнулась.

– Что же ты, Носфературс, так о своём альтер эго? Жизнь, выходит, его таким сделала.

– Он человека, между прочим, убил! – парировал Нистратов.

– Это плохо, – опечалилась Анастейд.

– И помогать нам не хочет, – наябедничал Елисей, покосившись на Мамедова. Уголовник в ответ смотрел на него с тихой ненавистью и мял сухонькие кулачки.

– Как? Но ведь без него вы не сможете вставить в стену кирпич сознания.

Мамедов, торжествуя, ухмыльнулся.

– Согласится, куда он денется, – властно изрёк Метатрон. – Но нам пора…

– Погодите, – опомнилась Анастейд, – когда я летела к вам, я заметила плывущий с севера корабль. Мне кажется, это Архангел Михаил. Наверное, он хочет поговорить с вами.

– Конечно, хочет, не просто же так он заманил нас сюда. Удивительно, как ему это вообще удалось!

– Не знаю, но, мне думается, вам прежде нужно поговорить с ним.

– Как далеко он был от тебя?

– Примерно на расстоянии пятнадцати тысяч футов.

Метатрон задумался. В этот момент Гор, вновь приняв птичье обличие, ракетой взметнулся ввысь, распахнув чёрные свои крылья.

– Я вижу его, – прокричал Фалкон свысока, – они будут здесь очень скоро!

Покружив над бетонным осколком суши, Гор опустился на ступени. Верочка зачарованно смотрела на него. Свежий ветер слегка трепал её рыжие кудри, и от этого она сильно походила на героиню жюльверновского романа. Романтичная и несчастная.

Смотрела на Гора и Анастейд. А ему доставляло удовольствие внимание обеих. И, пожалуй, больше привлекала сейчас бога-сокола милиционерша. Но тут божественный сын увидел, что глаза милиционерши полны мольбы и готовы вот-вот пролиться неудержимыми дождями слёз.

– Что с вами, Вера Степановна? – поинтересовался Гор скрежещущим птичьим голосом. Его соколиные глаза были пронзительны, но чувств, таящихся внутри, не передавали. Нельзя было сказать определённо, что происходит в голове этого странного высшего существа, рождённого небом. Впрочем, и безразличия в них тоже не было.

– Как же Вифа? – еле сдерживаясь от нового приступа слёз, произнесла Лисичкина. Она изливала столько мольбы одними лишь глазами, что Фалкону стало стыдно за минутное увлечение смертной барышней.

– Ах да! Майор же утонул. Как его теперь достать? – Гор повернулся к Метатрону.

Мамедов в этот момент самодовольно прищурился и, выудив из кармана брюк мятую сигарету, с наслаждением прикурил. Он чувствовал, что одержал двойную победу над своим врагом.

– Если это вселенная разума, то, должно быть, его оболочка попала в мир грёз какого-то человека. Возможно, в его подсознание, – ответил Метатрон так, словно размышлял вслух.

– Его нужно достать! – решительно произнесла Лисичкина.

– Это может быть очень сложно. Прежде поговорим с Архангелом, – ответил Метатрон. – Тем более это он виновен в нашем здесь присутствии.

Он замолчал и, отвернувшись, стал всматриваться в океан. В самую даль. На острове – крыльце повисла тишина, и никто не осмеливался её нарушать. Спустя какое-то время на горизонте, именно там, куда устремил взгляд величественный Метатрон, появился корабль под парусом. Он быстро приближался к ожидающей его компании, слабо покачиваясь в лазурных волнах.

Контактёр

Уфолог Никромантов Савелий Каримович спустя три часа после событий, произошедших в бункере-полигоне «Плаком», вошёл в свою квартиру. Чувствовал себя Савелий отвратительно. В особенности из-за блокнота, в который помощник генерала записал за ним всё.

«Посадят!!! – с отчаянием думал уфолог, бороздя ковёр в большой комнате вспотевшими, прилипшими к ступням носками с жёлтыми ромбиками в районе щиколоток. – Или ещё чего похуже!..» – с ужасом думал он.

После того, как пламя в отсеке № 113 стихло, всех учёных и специалистов, видевших страшную казнь преступников, собрали в закрытом помещении бункера, где доходчиво объяснили, чем им грозит разглашение произошедшего. Угроза была более чем реальна. Во время закрытого разъяснения у Никромантова чуть не случился инфаркт, и спасло его только внутреннее решение по приезде домой повеситься. Всех учёных заставили подписать массу бумаг, документально подтверждающих факт того, что разъяснено всё доходчиво, и вопросов по данному делу никогда ни у кого не возникнет. Никромантов, как и все, бумаги подписал, и в комфортабельном вагончике секретного метро, ведущего в Кремль, беспрепятственно покинул полигон. Он даже решил отложить самоубийство на неопределённый срок, почувствовав себя в относительной безопасности, когда кремлёвская охрана совершенно свободно выпустила его за ворота. Но страх и беспокойство, ненадолго покинув душу, теперь с новой силой терзали его.

До дома Савелий Каримович добрался на такси. Всю дорогу душу его грызли демоны, в висках пульсировало раскаяние. Никромантов опустошённо спрашивал себя: зачем? Зачем он дал согласие присутствовать на допросе чёртовой троицы? Зачем бормотал себе под нос антиправительственные словечки? Зачем занялся уфологией, этой бесперспективной псевдонаукой, в которой он, признаться, ничего толком не смыслил? Зачем вообще родился на свет? И ответов не находил. Но мог ли он отказаться от поездки? Нет, не мог! Это фактически был негласный приказ, данный самой верхушкой власти. Однако это его не успокаивало.

Напившись валерьянки, Никромантов с неспокойным сердцем лёг в кровать, мечтая забыться сном. Он закрыл глаза, попытавшись представить себе что-то светлое, отвлечённое, например, ромашковое поле и лес вдалеке с плывущими над кромками деревьев облаками, а на поле девицу-красавицу в лёгком, почти прозрачном платье. Себя же представил он гарным хлопцем-гармонистом на сеновале, в картузе с гвоздикой, да травинкой в зубах, ожидающим прелестницу, лёжа в стогу.

Но вместо девицы, собирающей пахучее полевое разноцветье, увидел он хитрую ухмылку Павла Первородько с его блокнотом. Никромантов завертелся, словно ужаленный змеёй, и затих ещё нескоро. Наконец, наволновавшись и напридумывав себе в воображении самого ужасного будущего, которое только возможно для человека, вставшего в оппозицию власти, Савелий задремал, нервно подрагивая конечностями и тоскливо поскуливая. Он почти умиротворился, почти отключился от всего внешнего, уничтожающего душу, и, словно туманом, неизбежно окутывался разум его успокоительной негой, как вдруг…

Настоящий сон ещё не пришёл, и сознание уфолога держало зыбкую связь с реальным миром, когда в голове его раздался слабый жалобный призыв.

– Где я? – услышал уфолог.

Такого с ним не случалось никогда. Это совершенно не было похоже на внутренний диалог, каковой ведёт каждый абсолютно человек, находясь в одиночестве или просто размышляя о чём-либо молча, сам с собой. И уж тем более таких явственных слов не произносится воображением при погружении в мир сна.

Савелий, вмиг проснувшись, завращал головой, подозревая, что комнату посетил посторонний. Но в квартире, кроме него самого, никого не было.

– Да что это со мной, – проговорил Савелий Каримович, чуть не плача, снова укладываясь под тёплое одеяло. Спустя пять минут, когда он опять задремал, голос раздался повторно. Теперь он был настойчивей и, казалось, ещё жалостливей, чем раньше.

– Я умер? Эй, кто-нибудь! – вопрошал голос.

Никромантов вскочил, холодея, и с активностью ревнивца-мужа забегал по своей двухкомнатной квартире, пытаясь отыскать источник голоса. Он заглядывал и в шкафы, и в уборную, и под кровать. Выходил в коридор, подозрительно озираясь, и даже, сам не зная зачем, переворошил книжные полки. Но ничего и никого не обнаружил.

Набегавшись, он вернулся в комнату, встал перед телевизором, подозрительно вглядываясь в кинескоп, нахмурился и, с трудом протиснув руку к его задней стенке, выдернул антенный шнур, поцарапав палец торчащей из штекера проволочкой. Посасывая травмированную конечность, Савелий побрёл на кухню, где достал из холодильника початую бутылку водки и налил себе сто грамм тягучей от холода жидкости. Приготовившись выпить, он вдруг опомнился и выплеснул водку в раковину. Туда же вылил остатки из бутылки. Вместо водки, пить которую ни в коем случае было нельзя, Савелий накапал в стакан тридцать капель корвалола и, разбавив водой, одним махом отправил внутрь истерзанного неприятными событиями организма.

«А может, это контактёр? – подумал, успокоившись, уфолог. – Конечно! Кто ещё это может быть! – уверился он в своей догадке. – Контактёр, как пить дать! Они же непременно обратятся ко мне!»

С этой радостной мыслью Никромантов отправился в кровать и долго лежал, прислушиваясь к внутреннему своему миру. Но никаких голосов слышно теперь не было. Савелий попытался контактёра призвать, повторяя про себя, как мантру:

– Посланник неба, я, человек Земли, слушаю тебя! Я здесь, на связи!

Но никто не отвечал. Ожидая контакта, Савелий уснул, распластавшись на подушке розовыми опухшими щеками, и увидел странный сон.

Он находился в тёмном неизвестном помещении, где не было потолка, вместо него взгляду открывалось чёрное ночное небо и яркие, мерцающие в его бездне звёзды. Помещение было огромным. Это стало понятно сразу. Более всего походило оно на авиационный ангар. Конца и края не было видно. В какую бы сторону Савелий ни шёл, он не мог достичь стены. Однако уфолог твёрдо был уверен, что стены есть, и находится он именно в закрытом помещении или, на худой конец, в невероятно громадной комнате. Пол под ногами был идеально ровным, выполненным из неизвестного уфологу упругого материала. В какие-то моменты начинало казаться, что материал этот – органика, живая и мыслящая.

Он вдруг понял, почему недостижимы для него границы таинственного тёмного пространства. Сам пол играет с ним, подобно тому, как ребёнок играет с котёнком при помощи огонька лазерной указки, заставляя крутиться на одном месте в иллюзии движения вперёд.

Однако факт того, что пол живой, ничуть не пугал Савелия, даже наоборот, он испытывал от этого гордость, словно сам был его создателем. А может, так и было на самом деле? Ещё Никромантов чувствовал, что в помещении он не один, и очень скоро этому нашлось подтверждение. В глубине темноты, которую, словно слепец, бороздил Савелий, он увидел слабое голубоватое свечение.

Уфолог остановился и замер, чувствуя, что свечение это чуждое, даже, может, враждебное. Подходить ближе он не осмеливался. Однако любопытство пересиливало страх, и Савелий наконец решился.

– Ты кто? – крикнул он в темноту.

– Не знаю, – нерешительно ответил голос издалека. Голос был тот самый, что не давал уснуть. Никромантов сразу его узнал.

– Чего тебе здесь надо? – возмутился Савелий, совершенно уверившись, что территория эта его, и в ней, ни с того, ни с сего, обитает чужак.

– Я, кажется, умер, – нерешительно ответил голос.

– Если ты умер, как ты можешь со мной разговаривать? – нашёлся Савелий. Как ни странно, мысль о том, что говорит он, возможно, с мертвецом, совершенно не напугала его.

– Не знаю. – На какое-то время воцарилось молчание, а потом голос нерешительно спросил: – А ты, наверное, бог?

– Я? Пожалуй, бог, – соврал Никромантов.

– Значит, это ад? – задрожал голос в глубине.

Савелий задумался.

– Почему ты так решил? – спросил он, вглядываясь в тёмную даль. Но, кроме неяркого свечения, ничего разобрать было нельзя.

– Здесь темно и неуютно… Здесь всё чужое… Скорее похоже на ад, – предположил голос вдалеке.

– Не знаю, думаю, что не ад, – ответил Савелий, – но это мой мир, и тебя здесь быть не должно!

– А где я должен быть?

– Не знаю, – ответил Савелий, медленно продвигаясь на голос.

– Но, если ты бог, ты должен знать, – удивился незваный гость. – А может, ты дьявол?

– Я не дьявол, я – уфолог! – гордо ответил Савелий и, прищурившись впотьмах, спросил: – Как ты сюда попал? Кто ты?

– Я… я не помню… кажется, я… – Тут голос замолчал, и Никромантову стало понятно, что тот мучительно вспоминает что-то.

– Как тебя зовут?

– Меня… У меня имя… очень важное имя… Оно должно меня спасти… – Голос стал совсем нерешительным, и Савелий всё смелее начал приближаться к свечению. Он уже различал контуры существа, от которого свечение исходило. Казалось, это нечто, окутанное дымом, или туманом. Да, именно туманом. Существо было похоже на горящий в ночной туманной атмосфере фонарь. Странным образом голос в глубине не поддавался идентификации. Савелий не мог сказать определённо, принадлежит он мужчине или женщине, человеку или ещё какому невиданному существу.

– Ты говоришь, что умер. А откуда ты это знаешь? Может, ты просто с далёкой звезды? Может, ты вовсе не умер, а проник сознанием в мой мир?

– Может.

– Может, ты инопланетянин-контактёр?

– Не знаю.

Теперь Никромантов был совсем близко. Он увидел собеседника. На полу сидел маленький ребёнок, почти грудной. Кожа его была прозрачно-матовой и излучала яркий голубоватый свет, отчего и создавалось ощущение окутавшего его тумана.

– Сколько тебе лет? – спросил Савелий.

– Не помню. Кажется, много. Или мало. Но мне кажется, я не знаю, что такое много и мало…

– Ты похож на человеческого ребёнка, – заключил Никромантов. – Значит, вы тоже гуманоиды!

– Кто мы? Я один.

– Как один?

– Это я точно знаю, – ответил ребёнок, распахнув огромные глаза. – Я всегда один. У меня такое чувство, что и ты один.

– Я? Почему ты так решил? – возмутился Савелий, но сам вдруг понял, что светящийся ребёнок прав: он один! И всегда был и будет один.

– Я это знаю. – Ребёнок замолчал, словно прислушиваясь к чему-то. – Мне кажется, я видел сон, в котором у меня была другая жизнь, – сказал младенец, – но я рано проснулся, и мне нужно вернуться туда… в мою жизнь…

– Зачем? И что это за сон?

– Я был там майором…

– Кем-кем? Майором? – удивился уфолог. – Выходит, ты не контактёр…

Светящийся собеседник в нерешительности пожал плечами.

– Но я не знаю, что такое быть майором… – опечалился младенец.

– Майор ты или не майор, но это мой мир, и я не хочу, чтобы ты тут находился! – подвёл итог Савелий. – Так что уходи!

– Я не могу…

– Почему это?

– Потому что я – это не совсем я… не полностью…

– Как такое может быть? Что значит: не полностью?

– Я многого не помню… И у меня нет сил уйти… я не знаю дороги.

– А как ты сюда пришёл? – Никромантова начало раздражать присутствие странного дитя в его мире.

– Не знаю…

– О чём тебя ни спроси, ты ничего не знаешь!

– Я знаю, что смерти нет, – ответил младенец, таинственно улыбаясь.

Савелий вдруг понял, что малыш говорит истину. Осознание этого было таким простым, понятным и естественным, как свежий ветер, как прикосновение солнечного луча к коже, как утро или ночь. От такого признания в душе Никромантова разлилось блаженство. Он всегда подозревал, что именно так и должно быть. Что не просто дана человеку жизнь. Что не ради одного мига созерцания красоты мира, всеобъемлющего его великолепия и вечного за ним забвения. Жизнь вечна! Душа бессмертна! – обрадовался он. Но откуда это знает ребёнок, который и себя-то не помнит?

– Кто тебе об этом сказал?

– Об этом никому не нужно говорить, это и так знают все, но понимают не сразу. Только когда находятся в круге небытия… как я.

– Может я как-то могу помочь тебе выбраться отсюда?

– Пожалуй, можешь, – подумав, ответил светящийся малыш.

– И каким образом?

Младенец закрыл глаза и вдруг засветился ярче. Савелию показалось, что воздух вокруг него слегка заискрился и загустел, как бывает перед грозой.

– Мне кажется, ты очень сильно должен этого захотеть.

– Да я и так этого хочу, – серьёзно ответил уфолог Никромантов. Светящийся ребёнок не то чтобы раздражал его или был ему неприятен, но Савелий ощущал гнетущий дискомфорт от его присутствия, словно кто-то чужой присутствовал бы в душевой, где он голый моется и отпаривает мозоли.

– Очень сильно захотеть, – настаивал младенец.

– Ладно. Я очень сильно хочу, чтобы ты убрался отсюда туда, откуда пришёл! – проговорил уфолог.

Светящийся гость не шелохнулся.

– Уходи! – крикнул Савелий грозно.

– Ещё сильнее, я, кажется, что-то чувствую…

– Убирайся! Вон! – заорал Никромантов, сам себе удивляясь. Кричать на вторгнувшегося в его мир человечка было нестерпимо приятно. – Вон! Уходи! Выметайся!!! – орал разошедшийся исследователь неопознанных летающих объектов. – Изыди из моего мира!!! Во-о – он!!!

Младенец на глазах начал бледнеть, свет его уже не был таким ярким, да и сам он будто уменьшился в объёме.

– Выметайся из моего мира! Уходи – и – и – и!!! – сумасшедшим голосом орал Некромантов. Внутри него кипело странное чувство, не ненависть, не злость, а дикое возбуждение. Чем ожесточённее он орал на младенца, тем ему становилось лучше. Такого безумного удовольствия он не испытывал давно, а может, вообще никогда не испытывал. Тело его дрожало, и голос обрёл небывалую мощь, словно усиленный громадными динамическими порталами.

– Вон!!! Убирайся вон!!!..

В ушах засвистело, вдруг ниоткуда возник сильнейший ветер, который подхватил совершенно погасшего младенца и с диким рёвом понёс ввысь, к звёздам. Зрелище это было необычайно завораживающим, колдовски притягательным. Улетающий ракетой младенец, с дикой скоростью пронзая атмосферу, словно раскалённый болид, нёсся в чёрную бездну космоса, а вслед ему выл чудовищной сиреной Некромантов:

– Во-о-о-о-он!!! Вон из меня!!!..

Совсем высоко, когда младенец превратился в еле различимую точку, прогремел гром. Ужасный и невероятный, словно грохот взорвавшейся у границы Вселенной протонной звезды. Небо озарилось ярко-ярко, и Савелий, вскочив, проснулся, схватившись за голову трясущимися руками. У него было ощущение, что из его шевелюры только что жестоко выдрали клок волос вместе с кожей. Из глаз сами собой катились слёзы, и вместе с тем он ощущал неописуемое облегчение и счастье.

– Ну и сон! – сказал Савелий. И, подумав, добавил: – Нет! Что бы он мне ни говорил, я-то знаю, кто он… Контактёр!

Никромантов осторожно ощупал голову и нашёл, что вся его растительность цела и невредима. Боль ушла, а настроение стало каким-то возвышенно-лёгким.

Он сладко потянулся и пошёл на кухню заваривать себе чай. К слову сказать, о своём пребывании в полигоне «Плаком» уфолог совершенно забыл, а вместе с этим из памяти исчез и Павел Первородько со своим жутким блокнотом.

Крушение

Корабль оказался старинным трёхмачтовым фрегатом. Из квадратных амбразур по бортам высовывались грозные чёрные дула пушек, а нос украшала статуя богини Геры. Носовая дева выполнена была из чистого золота, она блестела в лучах солнца яростным жёлто-красным огнём и правой рукой указывала куда-то ввысь, в прозрачное небо. В левой у богини зажат был предмет, похожий на скипетр, с венчающей его верхушку луной, выполненной так искусно тонко и натурально, что видны были кромки кратеров и зыбкие волны пыльных лунных морей.

Опустив паруса, фрегат причалил к маленькому бетонному островку настолько точно, что сомнений в мастерстве капитана судна не возникало ни малейших. В воду с шумом погрузился якорь, и на бетонные ступени опустилась из-за борта длинная деревянная лестница, по которой ловко и быстро засеменила вниз огромная крыса в пиратском платке на остроносой головке. Оказавшись на твёрдом, крыса встала на задние лапы и осмотрелась.

Мамедов, увидев наряжённую в бандану крысу, не на шутку испугался, и в голове у него пронеслось страшное подозрение: «Вдруг бешеная? Или мутант радиационный?». Он на всякий случай приготовился к возможной атаке. Выразилось это так: Богдан сунул руку в карман брюк и, скрытый тканью, прикрыл ладонью своё мужское бесценное достоинство.

– Добрый день! – поприветствовал всех серый зверёк, а Мамедову персонально ещё и подмигнул.

– Рад видеть тебя, Жерар, – ответил Метатрон, – а где же сам Михаил?

– Он здесь.

– Что же он не покажется?

– Он послал прежде меня, дабы я изложил высокому собранию ультиматум относительно дела, всех нас касающегося! – Крыс почтительно склонил голову, посмотрев несколько жалобно, как бы оправдываясь за вынужденную роль.

– Ультиматум?

– Да, Метатрон, – пискнул Жерар.

– И в чём он заключается?

Крыс развернулся к кораблю и, сунув в пасть лапу, залихватски свистнул. На его свист из-за борта высунулась женская головка с развивающимися на ветру волосами. Увидев её, Елисей вздрогнул. Это была его супруга – Наталья Андреевна.

– Спускайтесь! – крикнул женщине крыс.

Елисея обуял ужас.

– Что ты с ней сделал?! – отчаянно закричал он и кинулся на говорящего зверька. Ему вдруг ясно представилось, как серый грызун пытал и истязал дражайшую его супругу, как стегал её кожаными розгами, привязав к мачте, как лил на нежное, до малейшей родинки изученное любимое тело, раскалённое олово, склоняя волю её к чему-то грязному и постыдному. – Убью!.. Убью, тварь!!!..

Но Елисея перехватил Гор. Бывший ангел забился в руках Фалкона, словно мышь-полёвка в когтистых лапах орла.

– Пусти!!! – выл Нистратов. – Я его прикончу!!! Пусти меня!!!..

Тем временем Наталья Андреевна очутилась на крыльце и предстала перед всеми совершенно невредимая, розовощёкая и слегка встревоженная. Нистратов, увидев жену благополучную и даже помолодевшую, успокоился и, прекратив попытки вырваться, затих. Сначала он обрадовался, но потом вдруг посмотрел на вторую свою половину недоверчиво, словно искусствовед, рассматривающий тонкую подделку.

– Ты? – спросил он тревожно.

Наталья Андреевна кивнула и подошла к мужу.

– Я всё знаю! – сказала она, косясь недобро на Гора, который Елисея отпустил и сам молча отстранился. – Знаю, кем ты был и к чему тебя склоняют!

– Да? – крайне удивился Елисей.

– Ты не должен этого делать! – отчаянно заверила супруга, обнимая голову мужа с нежностью, присущей только женщине, любящей всем сердцем.

– Почему? – удивился Елисей, отдаваясь во власть родного тепла.

– Потому что на этом наша жизнь кончится! Я потеряю тебя, ты навеки потеряешь меня!..

– Но…

– Как я буду жить одна? – Всматриваясь в глаза благоверного, Наталья Андреевна задрожала. Она готова была зарыдать. Глаза её стали влажными, а в груди сжалось так, что вдыхать стало больно. – Как же девочки наши? Как же наша любовь?..

Нистратов представил картину возможной трагедии: жену, исхудавшую, поседевшую и состарившуюся от мук и горя, и двух дочек – Машеньку и Алёну, тоже несчастных и почему-то в грязных нищенских лохмотьях.

– Успокойся, я только память потеряю…

– Да… а в месте с памятью и меня! Лисик, не соглашайся… – Тут женщина не выдержала и зарыдала, уткнувшись мужу в плечо.

– Жёнка, что ли? – брезгливо поинтересовался Мамедов, конкретно не обращаясь ни к кому.

– Заткнись, урод! – прикрикнул на него Елисей, и покосился недобро. – Успокойся, Наташенька, – обратился он к супруге ласково, – всё обойдётся!

Но та плакала и мотала головой, отрицая успокоительные слова.

– Ты не сможешь вернуться! – сквозь слёзы проговорила она. – Мне Жерар всё объяснил. Ты не сможешь стать человеком снова!

Нистратов вопросительно уставился на Метатрона, округлив глаза, но тот в ответ сконфузился и потупил взгляд.

– Вы меня обманывали? – хрипло потребовал ответа Елисей-Носфературс.

– Нет. Не обманывали. Просто случай уникальный, и гарантировать ничего нельзя, – ответил за Метатрона Гор. – Кто знает наперёд, что произойти может? Этот свободный человек слишком сильно вмешался в законы мироустройства, и, чтобы привести всё в порядок, нам потребуется не только вставить кирпич, но и, вероятно, дипозиционировать время! А это значит, что временные цепи замкнутся, и прорастёт новая событийная нить, в которую нужно по-новому вписать тебя!

– Чего-чего? Я что-то ничего не понял. Чего там замкнётся? Куда прорастёт?..

– Возможно, чтобы вернуть всё на свои места, полностью нейтрализовав изменения, привнесённые в реальность свободным человеком, нам придётся разорвать время и вырастить новую событийную нить, в которой тебя, как человека, не будет. Возможно, не только ты потеряешь память о себе, но и другие люди также забудут о твоём существовании, словно тебя и не было никогда!

– Да вы что! – закричал Елисей, озираясь по сторонам. – Я на такое не согласен!

– Успокойся, я же говорю – ВОЗМОЖНО! Это вовсе не означает, что будет именно так.

– А другой вариант? Есть другой вариант? – с надеждой спросил Нистратов.

– Есть! Ты вставишь кирпич и механически исправишь всё, что натворил этот мечтатель.

– И?

– Затем ты снова станешь отчужденцем, и мы впишем тебя в реальность заново.

– А моя память?

– Твоя память… – начал Гор, но не договорил.

Островок-крыльцо вдруг затрясся, словно верхушка вулкана перед извержением, вода вокруг забурлила и пошла огромными пузырями. Слуха всех стоящих на ступенях коснулся низкий нарастающий гул. Он усиливался вместе с вибрацией островка и, дойдя до предела, разрешился чудовищным свистом, переросшим в хлопок и взрыв. Что-то мощно взорвалось внутри корабля, так что тот аж подпрыгнул над водой, словно его с ненавистью ударил хвостом исполинский кит.

В тот же миг из центра судна с диким рёвом вылетело нечто и устремилось ввысь. Синий сверкающий снаряд с космической скоростью рвался в небо, оставляя позади себя сноп искр и летящие во все стороны фрагменты разрушенного морского судна. Сам корабль тем временем начал погружаться в воду. Центральная мачта рухнула, и вместо неё бил теперь высокий фонтан. Продырявленный насквозь корабль быстро заполнялся водой, кренился, скрипя тяжёлым деревом, и ничто не могло его спасти.

– Что это такое? – зашипел Жерар, ощетинив шерсть и став от этого внешне чрезвычайно агрессивным и хищным.

Мамедов, уставившись на него полными ужаса глазами, снова рефлекторно защитился ладонью.

– Кажется, это нашего майора вышвырнуло, – предположил Метатрон.

– Какого ещё майора? – не понял крыс.

– Милицейского, – уточнил Гор.

Тем временем младенец Загробулько, пробивший судно, ушёл в зенит, засверкал ярко и врезался в небо, словно это был стеклянный шар. Средь облаков грянул гром, и от места, где Загробулько соприкоснулся с небесной сферой, поползли в разные стороны, словно трещины, сверкающие молнии.

– Что это? – зашептала Верочка испуганно. – Что с ним теперь будет?

– Ничего, всё нормально, – успокоил её Фалкон, обнимая, – просто человек, во вселенной которого мы сейчас находимся, каким-то образом нашёл его и выбросил из своего мира.

– Куда? – спросила Лисичкина, глядя на небо, где молнии меркли и, подобно заживающим на глазах ранам, затягивались чистым синим воздухом.

– Надо полагать, на границу миров, – ответил ей Метатрон. – Или ещё куда… – нерешительно добавил он.

А корабль тем временем почти погрузился под воду, и все заметили, как над его торчащим из воды остовом парит, улыбаясь, Архангел Михаил. Крылья его, словно сотканные из морской пены, раскрылись в воздухе множественными лепестками. Было их ровно сорок. Величественный вид, красота его неземная, совершено не вязались с двумя существами, которых держал он в руках, спасая от потопления. Это были две знаменитости: телезвезда Вознесенская и певица Лавандышева. Обе девицы имели вид жалкий и неприятный, и висели, поддерживаемые Михаилом, словно два обгадившихся котёнка на бельевой верёвке. С них ручьями стекала вода, они повизгивали и ругались страшно, но на кого, было решительно неясно. Скорее всего, друг на друга.

– Ём твою мать… – визжала Лавандышева, выплёвывая мелкие щепки, которые она случайно заглотнула, выплывая из трюма. – Вся же мокрая, как падла! Ты смотри…

– Всё из-за тебя, дура бездарная! – хрюкала Вознесенская, болтая ногами над водой, а рукой пытаясь достать подругу, чтобы сделать той какую-нибудь гадость.

– Я здесь при чём? – удивлялась Лавандышева, уворачиваясь от цепких когтей телешоумэнши.

– А кто предложил всех поить! Сидели бы дома спокойно… Дура ты свиномордая! – Вознесенская применила хитрость: сняла туфлю и, выгадав тем самым сантиметров пятнадцать, каблуком тыкала певицу в бок.

– На себя посмотри! Чувырло бляндовитое! – Катерина выхватила у нападающей орудие и зашвырнула в отместку той прямо в лоб.

– А-а-а!.. – вскрикнула Эллада. Отскочив от телеведущей, туфля упала в воду и утонула вместе с кораблём.

– Замолчите обе! – приказал Архангел Михаил голосом, от которого у обеих знаменитостей заложило уши. Они прекратили возню и затихли.

Взмахнув крылами, Михаил подлетел к ступеням и плавно опустил подруг. Звёзды, очутившись на суше, начали пихаться и вполголоса поносить друг дружку, а стекающая с них вода наделала на ступенях луж. Сам Михаил тоже опустился наземь, сложив крылья. Он как-то молниеносно приобрёл человеческий облик, и Елисей его сразу узнал. Это был тот самый загадочный специалист из бара, поивший его коньяком.

– Это кто ещё такие? – кивнул на разряжённых девиц Гор.

– Случайно зацепил, – хмыкнул Архангел, – хотели любезную супругу Носфературса нашего в свинью превратить. Но не успели.

Наталья Андреевна, услышав это, презрительно отвернулась от свинооборотней, подумав про себя, что не на ту нарвались, и что ничего бы у них, прошмандовок, не вышло.

– Итак, Михаил, – обратился к Архангелу Метатрон, – нам известна твоя позиция по данному вопросу, и мы с тобой согласиться никак не можем. Но у меня возникает другой вопрос. – Он таинственно замолчал.

– Какой же? – вскинув чёлку, спросил Архангел.

– Как ты, будучи наместником ангелов, можешь противиться ЕГО воле и своему естеству, препятствуя построению стены? Ведь это чуждо твоей природе!

– На всё воля Божья, – ответил Архангел, улыбаясь. – Есть у меня подозрение, что таков ЕГО замысел, иначе как, в самом деле, могу я противиться?

– Чувствую лукавство в словах твоих! Уж не вздумал ли ты отвернуться от Господа и стать падшим? – тревожно вопросил Метатрон, глядя в упор на Михаила.

– Тут дело в другом, друг мой. Есть у меня некоторые подозрения относительно всего мироустройства… Но о них в присутствии людей говорить я не стану.

– Отчего же?

– Сей разговор лишь высших! – изрёк Архангел.

– Хорошо. Как знаешь, – ответил Метатрон и, подумав, добавил, придав голосу твёрдость: – Но кирпич мы всё же вставим в надлежащее место!

Михаил хитро улыбнулся.

– Не думаю, что это будет так просто, великий Метатрон. Носфературс колеблется, ИниПи ещё больше не уверен, а новый ангел-мечтатель-контроллер, имя которому – Дриммейн, полностью во власти свободного человека.

– Это не препятствие!

– Вот как? – наигранно удивился Архангел.

– Мы сейчас же отправимся к стене и осуществим задуманное, а ты после будешь держать ответ перед НИМ за своенравие и измену! – предрёк грозно Метатрон.

– Что ж, препятствовать вашему стремлению я не в силах, – согласился Архангел. Он повернулся к Наталье Андреевне и Елисею. – Но вас я предупреждаю открыто: вы не сможете быть вместе, если ты, Носфературс, пройдёшь обратный круг обращения!

– Круг обращения? – испугался Елисей.

– Снова воплотишься ангелом, слившись с Форгезо! – Он кивнул на Богдана.

– Как? – Елисей ужаснулся.

– Что значит слившись? – встревожился Мамедов, внимательно слушавший разговор божественных существ. – Что за базар такой? Вы эти свои пидорские штучки бросьте!

В ответ на это Михаил искренне рассмеялся и одними глазами показал Метатрону, что план его провальный. Метатрон в ответ изобразил мимикой, что ждёт Архангела кара небесная и мучения такие, каких ни один высший доселе не знал. Победы в визуальном поединке не одержал никто. Оба величественно, оставшись при своём мнении, отвернулись друг от друга.

Тем временем Лавандышева и Вознесенская, устав от ругани, озадачились вопросами: куда они, собственно, попали, и что будет дальше?

– Эй, крыса! – крикнула Эллада. – Мы домой хотим!

Жерар, стоявший до этого у самой воды и купавший в ней свой длинный хвост, покосился на телеведущую и ответил, шипя:

– Укушу! Больно!

– Что мы вам сделали? – заныла Эллада, прячась за подругу.

И тут Мамедова словно током ударило. Он, до этого не обращавший особого внимания на двух разряжённых мокрых девиц, теперь смотрел на них во все глаза. А точнее, смотрел только на Вознесенскую, хоть и обезображенную потреблением водки и крушением корабля, но ещё узнаваемую.

– Вы Эллада Вознесенская? – спросил он, и внизу живота его сжалось как-то приятно, предвкушая ответ.

– Я, – осторожно ответила та.

– Господи! – всплеснула руками Верочка. – А я-то думаю, откуда мне голос её знаком?!..

– А по телевизору вы по-другому выглядите, – удивился Богдан. Издалека он не мог чётко рассмотреть лицо похитившей его сердце знаменитости, но видел, что что-то в её внешности есть странное.

Эллада, найдя в глазах мужчины известный интерес к своей персоне, зарделась и попыталась скрыть пятачок причёской, накинув на пол-лица слипшиеся от воды локоны.

– А вы смотрите мои передачи? – кокетливо спросила она.

– Я ваш фанат! – ответил Мамедов подобострастно. – Вы для меня… я… ваши передачи… – Но ничего подходящего уголовник не придумал, и только развёл руками, словно бездарность, пасующая перед гениальным.

– Ой. Да что вы… будет вам. Фанат… – наигранно отмахнулась знаменитость.

– Фанат! Самый большой… – жарко подтвердил Богдан.

Лавандышева завистливо побагровела.

– Да бросьте вы, – теперь телезвезда кокетливо косилась на Мамедова. А Мамедов, окрылённый неожиданной встречей, готов был взлететь.

Все высшие, а также милиционерша и Наталья Андреевна, наблюдающие эту сцену, скривились в отвращении. Только Нистратов не обращал на диалог никакого внимания. Он стоял, словно ударенный электричеством, и был глубоко погружён в себя.

– Я вас у телецентра искал, – тревожно сказал Мамедов, пытаясь приблизиться, но Вознесенская испуганно отшатнулась, боясь, что неожиданный фанат её как следует рассмотрит.

– Не подходите! – остановила она Богдана. – Я не в лучшем сейчас виде.

– Да уж, – прихрюкнула Лавандышева издевательски.

– Кажется, мы имеем ещё одного влюблённого, – произнёс весело Гор. И на него резко устремили взгляды Лисичкина и Наталья Андреевна, а певица Лавандышева горько вздохнула.

– Ладно, с любовью разберёмся позже! – заявил Метатрон. – Нам пора на границу миров.

Тут от него пошло сияние, и он из лысого анахронического бандита в пиджаке превратился в божественное существо. Огромное и невероятное, с тридцатью шестью прекрасными крыльями за спиной. Расправив своё пернатое великолепие, Метатрон обдал потоком ветра всех стоящих на крыльце, и Мамедов, собиравшийся что-то ещё спросить у Вознесенской, остался стоять с раскрытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. Даже его поразила неземная красота божественного создания.

– Надевай крылья, Носфературс! – приказал Метатрон.

– Как? Я не умею, – опешил Елисей, косясь на сумку.

– Не надо ничего уметь! Надевай!

Сзади к Нистратову подошёл Гор, тоже в божественном своём обличии, и, взмахнув когтистой рукой, в один миг срезал с Елисея одежду. Затем взял крылья и приставил к бледным шрамам на спине экс-ангела, и те в одно мгновение слились с кожей. Вросли в плоть, как пересаженные в плодородную почву саженцы. Произошло это так быстро, что Елисей и опомниться не успел. Он не ощутил никакой боли, а только вдруг понял, что может летать. Осознал внезапно. Это было так же, как бывает во сне. Сколько раз снилось Елисею, что он летает свободно и легко, не прилагая никаких усилий. Эти сны были столь натуралистичны, что при пробуждении ещё какое-то время в душе оставалось чувство, будто умение летать не исчезло и осталось навсегда, что его можно с лёгкостью продемонстрировать всем. Естественно, спустя минуты, когда колдовство сна рассеивалось окончательно, чувство уходило, оставляя осадок печали, но теперь… Теперь сон стал явью!

Елисей слабо… не подпрыгнул даже, а оттолкнулся от ступеней, и с лёгкостью повис в воздухе, мягко перебирая струи ветра своим оперением.

– Могу! – вскричал он радостно, словно ребёнок, попавший из рогатки в самую тютельку мишени.

– Боже, – вскричала супруга Наталья Андреевна, – что вы сделали? Он теперь ангел?

– Нет, не ангел, – успокоил её Гор, – но летать может.

Однако Елисею казалось, что он самый настоящий ангел. Он взлетел выше и описал вокруг островка круг, наслаждаясь полётом.

– Могу! – кричал он. – Я могу летать!

Метатрон подхватил на руки Верочку и взмыл в небо. Архангел Михаил, усадив крыса Жерара себе на плечо, последовал за ним. Тут и Нистратов, придав лицу выражение, какое имеют супергерои в кинофильмах, подлетел к жене и бережно взял за талию. Она же нежно обвила его шею руками. Другой рукой он подхватил сумку с кирпичом сознания. Вдвоём с женой они так же легко поднялись ввысь, и Елисей, странным образом, совсем не чувствовал никакого напряжения.

– А мы? – закричали обряженные в порнокостюмы хрюшки.

– Я без неё не полечу, – заорал Богдан, которого Гор тоже поднял над островом-крыльцом. – И её возьмите! – кричал он, тыча в телезвезду всеми десятью пальцами.

– Действительно, – задумался Метатрон, – не оставлять же их здесь. Михаил, ты их сюда притащил, ты и забирай!

– И то верно, – согласился Архангел и спланировал вниз. Подцепив звёздных подруг, он поднялся в небо и полетел к той точке небесной сферы, где исчез потопивший фрегат младенец Загробулько.

Вся чудесная стая летела туда. К ней присоединился Архангел. Последней остров покинула Анастейд. Удивительным было то, что, как только ноги её оторвались от бетонной поверхности, крыльцо милицейского участка с фрагментом кирпичной стены и дверью, некогда ведущей в обитель законопорядка, исчезло в воздухе без остатка.

Елисей летел рядом с Архангелом Михаилом и посматривал на крыса Жерара, который, щурясь на солнце, курил трубку и имел вид торжественный и гордый, словно это он навигатор полёта, указующий направление всем.

– Скажи-ка, Жерар, – полюбопытствовал Елисей, которого с самого появления крыса терзал один вопрос, – а тебя случайно не было тогда на вокзале?

– Когда вы встречались с Бергом и Эль Хаем? – Остроносый зверёк повернулся к нему.

– Да.

– И да, и нет, – уклончиво ответил крыс.

– Что ты имеешь ввиду?

– А ты, наверное, думаешь, что те крысы были настоящими?

– А разве нет? – Елисей от удивления чуть не выронил сумку.

– Нет, конечно. Это были мои трёхмерные отражения, – засмеялся Жерар, – стали бы мы посылать на бой с Бергом настоящих. Нам нужно было выиграть время, вот мы и придумали эту шутку…

– Шутку? Я чуть от страха не умер. – Нистратов вспомнил жуткую кровавую битву, и ему на мгновение стало нехорошо.

– Просто ты сейчас человек, Носфературс, и человек ограниченный. А потому меряешь события с точки зрения усреднённой, или, я бы сказал, посредственной!

– Подожди-ка, – вдруг занервничал Елисей, отчего непроизвольно замахал крыльями чаще, вырвавшись вперёд. Но, спохватившись, вернулся, и снова обратился к Жерару: – Выходит, и мой кирпич сознания есть в стене?

– А как же. – Крыс подмигнул ему.

– Дела… – проговорил Носфературс рассеянно. Дальше он летел, бережно прижимая Наталью Андреевну к груди, пребывал в глубокой задумчивости, и молчал, изредка поглядывая на Мамедова, который, страшась высоты, летел, зажмурившись, намертво вцепившись в Фалкона.

Совсем скоро лётная процессия достигла точки неба, где совершиться должен был переход. Елисей, как и все остальные, увидел, что воздух в вышине стал плотнее и гуще.

– Холодно, – пожаловалась жена, прижимаясь к крылатому мужу, отчего по телу его прошла приятная волна, выплеснувшаяся на берег души осознанием своей мужской силы и уверенностью в преданности любимой женщины.

– Не бойся, не замёрзнешь, – успокоил он супругу.

– Эх, Лисик, – вдохновенно пропела Нистратова, – какой ты у меня! – И посмотрела глазами такими, что Елисей чуть не утерял свою лётную способность.

Впереди всех величественно парил Метатрон. Он приближался к висящей в воздухе крохотной, еле заметной сфере. Почти прозрачная, она вращалась, словно планета в космическом вакууме, и внутри её стеклянного тела изредка вспыхивали розовые молнии.

Приблизившись, Метатрон остановился и протянул ладонь, едва коснувшись сферы. Сфера запульсировала и стремительно стала разрастаться. По небу от неё во все стороны пошли синусоидальные шипящие разряды, сама она потемнела, и взглядам всех открылась чёрная, мигающая далёкими звёздами даль.

– Ныряем! – скомандовал Метатрон и бросился в чёрную бездну. За ним бесстрашно последовали остальные. Они один за другим ныряли в чёрную глубь, и, когда последней в сферу влетела Анастейд, в небе прогремел страшный гром, который прокатился над пустынным океаном тысячекратным эхом, поднимая громадные шипящие волны.

В этот самый момент в своей квартире, в Москве, уфолог Никромантов Савелий Каримович ощутил, как в голове у него взорвалась чудовищной мощности бомба. В глазах сначала потемнело, а затем чудесными красками засияли огни – вся подвластная восприятию палитра цветов. Уфолог, видя такую красоту, упал без чувств, стукнувшись головой об пол. Впрочем, через минуту он пришёл в себя, всем существом своим ощущая блаженство. Никромантов раскрыл счастливые, полные слёз радости глаза и, дрожа, словно гений в творческом экстазе, произнёс:

– Контактёры! Как пить дать, контактёры!

Стена сознания

Когда Василий проснулся, было почти темно. Июльская дневная жара, какая в Москве бывает редко, сменилась слегка прохладным, тёмно-синим бархатом душного вечера. Из раскрытых окон в квартиру влетали звуки улицы: разговоры прохожих, автомобильные гудки, хлопанье дверей подъездов. Город жил обычной жизнью, всё было как всегда, только пьяные на улицах отсутствовали совершенно, и от этого разливалось в воздухе какое-то странное спокойствие. Нереальность. На небе начали появляться блёклые искорки далёких загадочных звёзд и наметилась бледная луна. Холодильник стоял у окна неподвижно, боясь спугнуть прикорнувшего на его гладкой поверхности мотылька. Похоже, насекомое уснуло, но наверняка «Samsung» этого сказать не мог. Он всё обдумывал внутренне разговор с ангелом, пытаясь осмыслить себя в этом чуждом ему мире.

«Ведь я наделён почти человеческим разумом, – думал он, – но я не человек. А интересно, есть ли ещё в мире такие, как я? Наверное, нет, – печально осознавал он, – но, с другой стороны, я – уникален! И это, пожалуй, хорошо. Но в чём смысл моей жизни? Зачем я? Почему я существую…»

– Я проснулся, – перебил размышления чудо-холодильника Василий. Он вошёл в комнату беззвучно, встав позади своего металлического друга.

Тот встрепенулся от неожиданности, и мотылёк, испуганно затрепыхав крылышками, улетел вглубь вечерней Москвы.

– Мы отправляемся на границу миров? – спросил «Samsung».

– Да.

– Я думаю, там нам может многое открыться! – сказал холодильник, отходя от окна.

– Я тоже так думаю, – согласился Василий, – а где ангел?

– Я здесь. – Небесное создание материализовалось из струй тёплого ветра, проникающих в комнату с улицы. – Нам пора отправляться, иначе может быть поздно.

– Почему поздно? – удивился Василий.

– Не все в этом мире довольны фактом существования свободного человека. Тебя, Василий.

– Я это подозревал, – без малейшего испуга ответил он, – тогда не будем терять времени. Как далеко граница миров?

– Граница миров не далеко и не близко. Она находится не на том расстоянии, к которому можно применить эти понятия. Собственно, она существует в твоей голове. Как и стена, ограничивающая сознание. Но попасть туда, даже тебе, свободному человеку, довольно трудно, а обычному – практически невозможно. Но у тебя получится. Слушай и делай то, что я буду тебе говорить. Просто закрой глаза и постарайся ни о чём не думать. Представь, что мира вокруг не существует, что ты не являешься его частью. Представь, что мир – это иллюзия. Его попросту нет.

Василий закрыл глаза.

– А мне что делать? – тревожно поинтересовался холодильник, переминаясь на маленьких колёсиках.

– Ничего. Ты попадёшь туда, как только переместится Василий.

– Я не могу. Не могу представить, что мира нет. Я же слышу шум улицы, чувствую его запахи… – ответил молодой человек. Он закрыл глаза, но всё равно был сосредоточен.

– Расслабься, всё просто, – успокоил его ангел.

Он взмахнул нежным белым крылом, и вокруг всё стихло. Взмахнул другим, и воздух замер. Запахи исчезли. А может, сплелись в один удивительный, неповторимый аромат, таящий в себе сразу всё. Печальный гражданин Василий стоял с закрытыми глазами, прислушиваясь к себе. Так прошло неизвестное количество времени, может, десять минут, а может, час. Время исчезало. Растворялось, становясь зыбким, призрачным понятием. Все молчали.

Наконец Василий почувствовал, как его сознание словно покрывается липкой патокой. Может, это случилось оттого, что ангел подлетел к нему и почти неощутимо прикоснулся к его голове нежными пальцами? От прикосновения стало тепло, даже жарко. Перед глазами поплыли разноцветные круги, образы, виденные когда-то на протяжении жизни. Вот Василий ещё совсем малыш, а вот уже сидит за школьной партой, вот он в компании друзей бежит по ночному городу – они только что разбили витрину магазина… а вот лежит на берегу моря и смотрит на утопающее в колышущихся водах солнце… и ещё сотни других фрагментов и событий – приятных и грустных, тревожно-важных и совсем пустяковых, о которых, казалось, не должно было остаться и следа. Но они сохранились в памяти отчётливо и ясно, словно в них был жизненно важный смысл. А может, так и было на самом деле? Василию показалось, что он не стоит в комнате, а безмятежно висит в воздухе, в пустом пространстве, границ у которого нет. Ему стало немного страшно.

– Мы летим? – спросил он, не открывая глаз.

– Летим, – ответил ангел.

– Я чувствую, – прогудел холодильник, – это так приятно…

Ощущение полёта длилось целую вечность. И вдруг мрак сменился ярким всепоглощающим светом. Василий видел его сквозь закрытые веки. Свет не был горячим, не был опасным, но каждой частицей тела Василий ощущал его. Он, словно в невесомой, необъяснимой, созданной иными физическими законами воде, плавал, наслаждаясь и блаженствуя. Не выдержав, он открыл глаза, и с удивлением понял, что свет не слепит, что он прозрачен и вокруг видна бесконечная даль.

– Что это? – спросил Василий.

– Материя. То, из чего создано всё. Это та энергия, то вещество, из которого сознание формирует мир, образы, смысл…

– Да, я понял, – обрадовался Василий, и вправду поняв. Это было так просто и естественно, что ему вдруг стало смешно. – Я понял, как всё работает! Я могу создать всё, что захочу!

– Можешь, но не сейчас, – ответил ангел.

Василий посмотрел на него, и осознал, что тот тоже состоит из прозрачного света. Он посмотрел на своё тело и увидел, что никакого тела у него нет, что это просто свет-материя. Он вдруг осознал, что также у него нет и глаз, которыми он может видеть, и мозга, который может анализировать увиденное. Это было так просто. Это была настоящая свобода. Чистый разум среди пустоты. Хотя и пустотой это назвать было нельзя. Она была в то же самое время насыщена миллионами, миллиардами возможностей, которые, пожелай он сейчас, можно воплотить в жизнь.

«Конечно! – сообразил он. – Я никуда не лечу, я просто растворяю навязанные образы на их составляющие! Я освобождаю сознание!»

– Закрой глаза и слушай, – сказал ангел. – Граница миров похожа на огромное базальтовое плато, окружённое стеной сознания. Мы окажемся у северной её границы. Там всё усеяно снегом надежды, там кружат ветра прозрений и вьюги вдохновения. Это самая нестабильная зона стены сознания. Туда попасть проще всего.

Василий, закрывший глаза, сразу понял, зачем ангел говорит ему всё это, он вдруг почувствовал под ногами твердь, ощутил вокруг новое пространство. Яркий свет сначала ослаб, а потом и вовсе исчез. Стало прохладней, и вдруг появился ветер. Он был не ледяным, но и не имел ничего общего с земной зимней вьюгой.

Василий ощутил, как его кожи коснулись крупинки снега, слегка прохладные, они мигом таяли на горячей коже. Он снова имел тело. Чувствовал его. Открыв свои печальные глаза, Василий увидел рядом ангела и холодильник. Они стояли у высоченной стены, уходящей к самому небу, до предела. Да и было ли то, что видел в вышине Василий, небом? Уверенности не было никакой. Хаотическая мазня масляных красок, находящаяся в медленном движении, кружилась высоко над головой. Возможно, это была только что родившаяся вселенная, а возможно безумный хоровод комет вокруг притянувшей их чёрной звезды. Высота стены была немыслимой, как и её протяжённость. Василий понял, что всю жизнь можно идти вдоль неё и не прийти никуда, и ни конца ей не будет, ни края.

Вокруг царил полумрак, под ногами хрустел тонкий блестящий наст.

Сама стена чем-то походила на титаническую камеру хранения. Основу её составляли ячейки, и в каждой ячейке, в самом центре, виднелись кирпичи сознания. Они не были одинаковыми. Одни были больше, другие меньше, некоторые совсем крохотные, а некоторые и вовсе не были кирпичами как таковыми.

На одном кирпиче Василий задержал внимание. Он был похож на непропорциональную гирю. Ярко-оранжевый, он сверкал в ячейке на высоте нескольких метров, и создавалось впечатление, что вот-вот он вывалится из вязкой чёрной жижи, за счёт которой, похоже, и крепился в нише. Но этого не происходило. Жижа явно была живой, она хищно набрасывалась на свою жертву, засасывая обратно вглубь. Зрелище было жутковатым.

– Мы должны отыскать вход в твою уникальную вселенную. Он ещё не закрыт.

– А это может произойти?

– Может, – ответил ангел, – и если это случится, ты станешь таким, как все.

– А если не случится?

– То произойдёт то, чего я знать не могу, ибо такого не было никогда. Ни один человек до тебя не был на границе миров по своей воле.

– Но как мы найдём вход в мою вселенную? Ведь стена огромна! На это могут уйти годы!

– Она бесконечна… Ведь это стена, ограничивающая сознание не только людей, а всех разумных существ в объективном мире!

– А их много?

– Неизмеримо много! – ответил ангел.

– Выходит, не только люди ограниченны?

– Нет, не только. И мне иногда кажется, – тут ангел замолчал, словно прислушиваясь к чему-то, осмотрелся по сторонам и продолжил, – мне кажется, что и мы, высшие существа, тоже имеем свои кирпичи сознания. Но об этом не принято говорить, хотя втайне все об этом рано или поздно задумываются.

– Значит, вас тоже кто-то контролирует? Но кто? Бог?

– Ты задаёшь вопросы, на которые у меня нет ответов. Но, возможно, ты сможешь дать их сам. Найти твою вселенную не так сложно, как кажется на первый взгляд. Ты сам должен её чувствовать. Тебе просто нужно сосредоточиться, и она сама позовёт тебя.

– Откуда это известно? Ведь ты говоришь, что такого ни с кем не было?

– Не было, это и впрямь так. Но стабильная энергетическая связь со своей вселенной существует у любого ограниченного человека. Следовательно, твоя должна быть во сто крат сильнее. Тем более здесь, на границе миров…

Василий посмотрел на стену и прислушался к себе. Он что-то услышал, но это был вовсе не внутренний зов. Вдалеке вдоль стены кто-то шёл, скрипя снегом. Он присмотрелся и увидел два силуэта. Один – большой и грузный, и второй – невысокий, тёмный.

– Там кто-то идёт. – Василий указал рукой.

– Кто это? – Холодильник задрожал, ему вдруг стало страшно.

– Не знаю, – ответил ангел.

Новый мир

Загробулько очнулся от прикосновения чего-то мягкого и пушистого к его щеке. Он с трудом разлепил глаза и сразу понял, что ещё не проснулся, а продолжает видеть свой странный сон. Хотя начало сна, и в этом Загробулько себе полностью сознавался, помнилось ему с трудом и походило больше на бред, какой бывает у человека с гриппозной температурой. Последнее, что майор помнил из приснившегося, был чудовищный полёт ракеты, причём роль ракеты исполнял он сам. Что предшествовало полёту, припоминалось смутно.

Теперь же снился ему чёрный котяра. Он стоял над майором на задних лапах, деловито покачивая хвостом, и осматривал его с любопытством кладоискателя, нашедшего вместо ожидаемого сокровища чей-то интимный дневник. Котяра чёрной масти был огромен, но не