«...Но ни одним из всех философских направлений я не увлекался
так,  как  скептицизмом,  который одно  время  довел  меня  до
состояния,  близкого сумасшествию.  Я  воображал,  что,  кроме
меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы
не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них
обращаю внимание,  и  что,  как скоро я перестаю думать о них,
образы эти  тотчас же  исчезают.  Одним  словом,  я  сошелся с
Шеллингом в  убеждении,  что  существуют не  предметы,  а  мое
отношение к  ним.  Были  минуты,  что  я,  под  влиянием  этой
постоянной идеи,  доходил до такой степени сумасбродства,  что
иногда быстро оглядывался в противоположную сторону,  надеясь,
врасплох, застать пустоту (neant) там, где меня не было.
   Жалкая,  ничтожная  пружина  моральной  деятельности  -  ум
человека!
   Слабый  ум  мой  не  мог  проникнуть  непроницаемого,  а  в
непосильном труде терял одно за другим убеждения,  которые для
счастья  моей  жизни  я   никогда  бы   не  должен  был  сметь
затрогивать.
   Из всего этого тяжелого морального труда я не вынес ничего,
кроме  изворотливости ума,  ослабившей во  мне  силу  воли,  и
привычки  к   постоянному  моральному  анализу,   уничтожившей
свежесть чувства и ясность рассудка.
   Отвлеченные   мысли   образуются   вследствие   способности
человека уловить сознанием в известный момент состояние души и
перенести  его  в  воспоминание  Склонность  моя к отвлеченным
размышлениям  до  такой  степени  неестественно развила во мне
сознание,  что  часто,  начиная думать о самой простой вещи, я
впадал в безвыходный круг анализа своих мыслей, я не думал уже
о  вопросе,  занимавшем  меня,  а  думал о том, о чем я думал.
Спрашивая  себя:  о чем я думаю? - я отвечал: я думаю, о чем я
думаю.  А  теперь о чем я думаю? Я думаю, что я думаю, о чем я
думаю. и так далее. Ум за разум заходил...
   Однако философские открытия,  которые я делал,  чрезвычайно
льстили  моему  самолюбию:  я  часто  воображал  себя  великим
человеком,  открывающим  для  блага  всего  человечества новые
истины,  и  с  гордым  сознанием своего достоинства смотрел на
остальных смертных;  но,  странно,  приходя  в  столкновение с
этими смертными,  я робел перед каждым, и чем выше ставил себя
в  собственном мнении,  тем  менее был  способен с  другими не
только выказывать сознание собственного достоинства, но не мог
даже  привыкнуть не  стыдиться за  каждое свое  самое  простое
слово и движение.»