Почему Солипсизм и солипсистская философско-жизненная позиция часто воспринимаются как нечто чрезвычайно смешное, глупое, а то и неприличное? Я полагаю, сегодня некоторая ясность в понимании этого вопроса будет достигнута. И для примера Я возьму то, что принято считать классическим образцом ёрничанья и зубоскальства на предмет Солипсизма… Но что, однако же, таковым как раз и не является.

Рассказ знаменитого русского юмориста начала ХХ в. Аркадия Аверченко, впрямую связанный с темой Солипсизма, не случайно называется «Телеграфист Надькин», да и время его появления на свет — 1914 год — тоже не случайно. Но обо всем по порядку. Вначале стоит почитать сам рассказ (или перечитать — ведь он наверняка когда-то читан — но теперь с достаточной степенью внимания).

На первый взгляд, обычное глумление по поводу и без повода — за ради красного словца. Персонажи — нелепые, никчемные людишки. Один — то ли жулик, то ли фантазер, но достаточно деятельный — умудряется жить, продавая (но не продавая!) мифические земли где-то на Каспийском море. Носит он весьма странное имя — Неизвестный человек (вот так — Неизвестность с большой буквы…). Второй — тот самый телеграфист Надькин — еще более никчемный, безработный,  «выказывал себя (т.е. показывал себя, казался! другой вопрос: кому?.. — I ) человеком ленивым, малоподвижным, с определенной склонностью к философским размышлениям», однако «если бы он учился, из него вышел бы приличный приват-доцент»… здесь у нас единственный, хотя и весьма прозрачный намек на философию. Больше во всем рассказе ни одного «научного слова» (тем более, таких мудреных как «Солипсизм» или «субъективный идеализм») нет.

И вот наши два героя — Неизвестный человек и бывший телеграфист Надькин — в позднюю Пасху (случаен ли тут церковный праздник?..), когда уже греет солнце и появилась трава, расположились на пригорке дабы выпить и закусить. Подробно перечисляется закуска, и возникает законный вопрос: а не слишком ли обильна трапеза двух бездельников на фоне театрального «бедствования» в одежде и в социальном целом?..

Вообще, повсюду в рассказе раскиданы прозрачные намеки на некоторую нереальность и вполне явные символы. Первое же слово, с которого начинается рассказ о Солипсизме (ни разу в нем не названном прямо!) — слово «Солнце»! Я уже не говорю о том, что перед словом Солнце стоит латинская буква «I«, означающая одновременно и единицу, Единичность и местоимение первого лица в английском — «Я»! Ни один литературовед не прочел пока этот шифр — ибо не время еще… Только Я способен все объяснить,  раскрыть последние тайны — в этом Моя миссия передо Мной… Впрочем, Я отвлекся.

Итак, продолжу. Задумываюсь: а что собой представлял, с точки зрения обывателя начала ХХ века, телеграфист? Сейчас самой близкой профессией к этой была бы, наверное, профессия программиста — рядового такого трудяги каких множество, осуществляющего нудную, для большинства не очень понятную (а недопонимание и излишняя пафосность порождают юмористическое отношение), но совершенно необходимую работу с информационными потоками. Значит, сегодня рассказ назывался бы скорее всего «Программист… Надькин»? Да, программисты частенько оказываются героями анекдотов. А почему, собственно, «Надькин»? В начале ХХ века существовала модная традиция (в среде радикалов! но мог ли быть радикалом телеграфист?)  брать в качестве псевдонима фамилию, образованную от женского имени. Однако с полной уверенностью можно сказать, что натуральной фамилии «Надькин» не было и быть не могло! Кто же первым приходит на ум? Cамый известный деятель ХХ века, уже в ту пору, когда писался рассказ, являвшийся настоящим жупелом (как насчет последнего предложения в рассказе — о «сатанинской гордости» и «адском свете», озарившем лицо Надькина?). Конечно! ЛЕНИН! Именно на него указывает Аверченко! Но прямо назвать рассказ «Телеграфист Ленин» писатель, понятное дело, не мог. Пришлось прибегнуть к языку Эзопа… Так что сегодня рассказ можно было бы назвать «Программист Жириновский»… или еще как-то. ;-)

Кстати и упомянутая в рассказе Ленкорань, расположенная где-то на далеком Каспийском побережье, в точности в противоположной стороне относительно Женевского озера и Лондона — мест обитания вождя революции в те времена, тоже один из прозрачных намеков. Вторая часть слова «ЛенКорань» связана с самой жесткой монотеистической религией нашего времени — с Исламом. Здесь без комментариев.

Стоит ли расшифровывать текст дальше? Об этом малюсеньком двухстраничном рассказе можно написать целую книгу, защитить несколько диссертаций… но Я остановлюсь только на некоторых моментах.

Вот, например, фрагмент из IV части произведения, целиком посвященной философскому дискурсу:

— А посмотри, вон колокольня… Откуда она взялась?
— Ну, раз я на нее смотрю, она, конечно, и появляется. А раз отвернусь — зачем ей быть? Для чего?
— Вот свинья! А вот ты отвернись, а я буду смотреть — посмотрим, исчезнет она или нет?
— Незачем это, — холодно отвечал Надькин. — Разве мне не все равно, будет тебе казаться эта колокольня или нет?

Не буду пускатьcя в рассуждения об аллюзиях с епископом Беркли («кто смотрит на дерево…» и т.д.) — здесь не это важно. «Казаться». Вот! Несомненно самым важным, ключевым словом, для постигающего Солипсизм, в этом фрагменте будет слово «казаться»! Истинным бытием обладает Единственный воспринимающий Субъект — Я. Все же персонажи его восприятия — будь то «люди» или «предметы» (колокольня) — могут состоять между собой в любых иллюзорных отношениях, не обладающих никакой реальностью. «Все подобно сну» — так скажет индуист или буддист, и будет по-своему прав. Действительно, для иллюзорных субъектов (включая самого индуиста-буддиста), все подобно Сну. Но чужому сну. Сну, в котором тот, кто рассуждает о Сне, всего лишь его персонаж, а вовсе не Спящий. Персонаж Сна проснуться не может… По крайней мере до тех пор, пока не попытается осознать Себя Спящим. Тогда у  него появляется хоть какой-то шанс…

Но Неизвестный человек хоть и делает в начале V части робкую попытку — не то что занять, а так — примериться к солипсистской позиции, но осуществляет это настолько безвольно и формально, что тут же теряет наметившуюся было связь с Реальностью:

— Постой, постой! — вдруг горячо замахал руками Неизвестный человек. — А я, что ж, по-твоему, если умру… Если раньше тебя, тоже все тогда исчезнет?
— Зачем же ему исчезать, — удивился Надькин, — раз я останусь жить? Если ты помрешь, — значит, помер просто, чтобы я это чувствовал и чтоб я поплакал над тобой.

Как хорошо видно из ответа Надькина, он не бесчувственный эгоист, напротив — он способен любить и сострадать! Далее это подтверждается с добавление еще одного необходимого качества — Любви к Истине: «В душе его боролись два чувства: нежелание обидеть друга и стремление продолжить до конца, сохранить всю стройность своей философской системы».

Здесь и кроется самое главное Знание…

Несомненно, Аверченко был знаком с модным в ту пору Буддизмом (в Петербурге как раз заканчивалось строительство первого в Европе Буддийского храма!), и даже если сам не являлся бодхисаттвой высокого ранга, то, как минимум, в этом произведении он сыграл роль проводника глубочайшего тайного Знания, связывающего Солипсизм с Буддизмом и зашифрованного в анекдотичной фигуре Надькина. Любовь, Сострадание и неудержимое («продолжить до конца»!) стремление к Истине («Мудрость, Знание о Пустоте») — вот двойная основа Алмазной Колесницы Будды — Праджняпарамиты и основанной на ней практики Ваджраяны!

Далее. Так ли уж проста «смешная» фамилия «Надькин»? При пристальном взгляде видно, что она состоит из нескольких частей: Надь-к-Ин(Инь).

Слово «Надь» утрачено современным русским языком, однако понять его не сложно, вспомнив существительные, образованные сходным образом: Гать, Суть, Путь, Стать, Ведь (Ведание-Знание), Мать… «Надь» — совершенное, завершенное состояние Надежды, направленной в будущее и превратившейся в уверенность… в Буддовость! Если вспомнить санскритское слово «нади» (каналы в теле, по которым движется прана-энергия), пришедшее в санскрит, как и все самые важные слова, из древнерусского языка, то смысл первой части фамилии «Надькин» оказывается полностью восстановлен.

«К» в середине слова вполне понятно — связь и направление, на нем можно не останавливаться.

«Ин» указывает на движение внутрь, в Инь — женское начало, а по сути — бездонные хтонические глубины собственного Я (Души).

В начале произведения Аверченко как бы невзначай описывая внешность Надькина говорит: «Все это, как пожар Москве, служило украшением Надькину». Инь и Ян. И здесь все не просто. Это, как и  следовало ожидать шифр-перевертыш! Все внешнее, поверхностное в Надькине как раз оказывается «иньским» (мнимое безволие, лень, неопределенность, малоподвижность, «безделие»…) — слово «пожар», как ранее «Ленкорань» подсказывает о своей противоположности, внутренняя же суть — ясный и твердый Ян.

Внутреннее полностью преобладает над внешним.  Это 43-я гексаграмма великой китайской Книги Перемен (И-Цзин) — «Гуай» (Выход). Поэтому Надькин просто не в состоянии покривить душой против Истины, даже из сострадания…

Опять видна прямая аналогия с историей Будды Шакъямуни:
когда Я уже достиг Пробуждения после многодневной медитации под деревом Бодхи и со всей очевидностью увидел невозможность чем-то помочь персонажам Своего угасающего Сновидения и, тем не менее, откликнулся на бесчисленный вопли просьб дать Учение об Освобождении, исходившие от бесчисленных псевдосуществ и псевдобогов, населявших бесчисленные псевдомиры… Я как бы указал им Путь к Угасанию (Нирване).

Надькин искренне, без утайки объяснил все Неизвестному человеку, исчерпывающе ответил на его вопросы. Он мучился, прежде чем открыть Последнюю Истину… Но что же его сотрапезник и ученик делает, познав ее? Он всячески поносит и оскорбляет Учителя, и, в конце концов, бежит прочь в первобытном ужасе и отвращении.

«А Надькин печально глядел ему вслед и, сдвинув упрямо брови, думал по-прежнему, как всегда он думал: “Спустится с пригорка, зайдет за перелесок и исчезнет… Потому, раз он от Меня ушел, зачем ему существовать? Какая цель?»

Да, конец рассказа (или Сутры?) глубоко трагичен. Современный человек в обобщенном образе Неизвестного человека, погрязший в своем мелком эгоизме, самовлюбленный, бесполезный и жалкий, не способен принять пробуждающую Истину Солипсизма, не способен спастись… Он так и останется «неизвестным» Самому Себе.

Гений, проявленный через Аверченко, сумел сказать в форме краткого рассказа чрезвычайно много, сказать, фактически, открыто — лишь местами подбросив чуть-чуть ерничанья, да черной краски — чтобы у быдловатого читателя не возникло и тени сомнения в позиции автора. Быдло либо гогочет,  либо конфузится, либо впадает в бешенство, заслышав о Солипсизме…

Последний вопрос, который хочется поднять в связи с рассказом о Надькине, действительно может показаться весьма смешным (опять же быдлу…): как будет вести себя солипсист если встретит другого солипсиста, т.е. человека, утверждающего Свою Единичность?

Так вот, если в сфере внимания настоящего солипсиста вдруг возникнет персонаж, заявляющий: «Нет, это Я — Единственный!», настоящий солипсист не станет с ним спорить, ругаться, смеяться или что-то доказывать — как не стал делать этого и Надькин — он в любом случае не опустится до «внешней» реакции на этот знак, но отнесется к нему со всей серьезностью, как и к любому другому тексту, вплетенному в многомерную ткань Самобытия. Он прочтет и познает этот текст до полного его растворения.

Google Buzz Vkontakte Facebook Twitter Мой мир Livejournal Google Bookmarks Digg I.ua Закладки Yandex

RSS 2.0 комментариев к этой записи.
Добавить комментарий. Trackback URL.

Один комментарий на “Солипсизм в литературе. Юмористической… или нет?..”

  1. nekto

    Это всё………… нет слов! Пошёл растворять смыслы. :-)

Добавление комментариев

Вы должны авторизоваться для добавления комментариев.