Солипсизм.Ру

Почему Солипсизм и солипсистская философско-жизненная позиция часто воспринимаются как нечто чрезвычайно смешное, глупое, а то и неприличное? Я полагаю, сегодня некоторая ясность в понимании этого вопроса будет достигнута. И для примера Я возьму то, что принято считать классическим образцом ёрничанья и зубоскальства на предмет Солипсизма… Но что, однако же, таковым как раз и не является.

Рассказ знаменитого русского юмориста начала ХХ в. Аркадия Аверченко, впрямую связанный с темой Солипсизма, не случайно называется «Телеграфист Надькин», да и время его появления на свет – 1914 год – тоже не случайно. Но обо всем по порядку. Вначале стоит почитать сам рассказ (или перечитать – ведь он наверняка когда-то читан – но теперь с достаточной степенью внимания).

На первый взгляд, обычное глумление по поводу и без повода – за ради красного словца. Персонажи – нелепые, никчемные людишки. Один – то ли жулик, то ли фантазер, но достаточно деятельный – умудряется жить, продавая (но не продавая!) мифические земли где-то на Каспийском море. Носит он весьма странное имя – Неизвестный человек (вот так – Неизвестность с большой буквы…). Второй – тот самый телеграфист Надькин – еще более никчемный, безработный,  “выказывал себя (т.е. показывал себя, казался! другой вопрос: кому?.. – I ) человеком ленивым, малоподвижным, с определенной склонностью к философским размышлениям”, однако “если бы он учился, из него вышел бы приличный приват-доцент”… здесь у нас единственный, хотя и весьма прозрачный намек на философию. Больше во всем рассказе ни одного “научного слова” (тем более, таких мудреных как “Солипсизм” или “субъективный идеализм”) нет.

И вот наши два героя – Неизвестный человек и бывший телеграфист Надькин – в позднюю Пасху (случаен ли тут церковный праздник?..), когда уже греет солнце и появилась трава, расположились на пригорке дабы выпить и закусить. Подробно перечисляется закуска, и возникает законный вопрос: а не слишком ли обильна трапеза двух бездельников на фоне театрального “бедствования” в одежде и в социальном целом?..

Вообще, повсюду в рассказе раскиданы прозрачные намеки на некоторую нереальность и вполне явные символы. Первое же слово, с которого начинается рассказ о Солипсизме (ни разу в нем не названном прямо!) – слово “Солнце”! Я уже не говорю о том, что перед словом Солнце стоит латинская буква “I“, означающая одновременно и единицу, Единичность и местоимение первого лица в английском – “Я”! Ни один литературовед не прочел пока этот шифр – ибо не время еще… Только Я способен все объяснить,  раскрыть последние тайны – в этом Моя миссия передо Мной… Впрочем, Я отвлекся.

Итак, продолжу. Задумываюсь: а что собой представлял, с точки зрения обывателя начала ХХ века, телеграфист? Сейчас самой близкой профессией к этой была бы, наверное, профессия программиста – рядового такого трудяги каких множество, осуществляющего нудную, для большинства не очень понятную (а недопонимание и излишняя пафосность порождают юмористическое отношение), но совершенно необходимую работу с информационными потоками. Значит, сегодня рассказ назывался бы скорее всего “Программист… Надькин”? Да, программисты частенько оказываются героями анекдотов. А почему, собственно, “Надькин”? В начале ХХ века существовала модная традиция (в среде радикалов! но мог ли быть радикалом телеграфист?)  брать в качестве псевдонима фамилию, образованную от женского имени. Однако с полной уверенностью можно сказать, что натуральной фамилии “Надькин” не было и быть не могло! Кто же первым приходит на ум? Cамый известный деятель ХХ века, уже в ту пору, когда писался рассказ, являвшийся настоящим жупелом (как насчет последнего предложения в рассказе – о “сатанинской гордости” и “адском свете”, озарившем лицо Надькина?). Конечно! ЛЕНИН! Именно на него указывает Аверченко! Но прямо назвать рассказ “Телеграфист Ленин” писатель, понятное дело, не мог. Пришлось прибегнуть к языку Эзопа… Так что сегодня рассказ можно было бы назвать “Программист Жириновский”… или еще как-то.

Кстати и упомянутая в рассказе Ленкорань, расположенная где-то на далеком Каспийском побережье, в точности в противоположной стороне относительно Женевского озера и Лондона – мест обитания вождя революции в те времена, тоже один из прозрачных намеков. Вторая часть слова “ЛенКорань” связана с самой жесткой монотеистической религией нашего времени – с Исламом. Здесь без комментариев.

Стоит ли расшифровывать текст дальше? Об этом малюсеньком двухстраничном рассказе можно написать целую книгу, защитить несколько диссертаций… но Я остановлюсь только на некоторых моментах.

Вот, например, фрагмент из IV части произведения, целиком посвященной философскому дискурсу:

- А посмотри, вон колокольня… Откуда она взялась?
- Ну, раз я на нее смотрю, она, конечно, и появляется. А раз отвернусь – зачем ей быть? Для чего?
- Вот свинья! А вот ты отвернись, а я буду смотреть – посмотрим, исчезнет она или нет?
- Незачем это, – холодно отвечал Надькин. – Разве мне не все равно, будет тебе казаться эта колокольня или нет?

Не буду пускатьcя в рассуждения об аллюзиях с епископом Беркли (“кто смотрит на дерево…” и т.д.) – здесь не это важно. “Казаться”. Вот! Несомненно самым важным, ключевым словом, для постигающего Солипсизм, в этом фрагменте будет слово “казаться”! Истинным бытием обладает Единственный воспринимающий Субъект – Я. Все же персонажи его восприятия – будь то “люди” или “предметы” (колокольня) – могут состоять между собой в любых иллюзорных отношениях, не обладающих никакой реальностью. “Все подобно сну” – так скажет индуист или буддист, и будет по-своему прав. Действительно, для иллюзорных субъектов (включая самого индуиста-буддиста), все подобно Сну. Но чужому сну. Сну, в котором тот, кто рассуждает о Сне, всего лишь его персонаж, а вовсе не Спящий. Персонаж Сна проснуться не может… По крайней мере до тех пор, пока не попытается осознать Себя Спящим. Тогда у  него появляется хоть какой-то шанс…

Но Неизвестный человек хоть и делает в начале V части робкую попытку – не то что занять, а так – примериться к солипсистской позиции, но осуществляет это настолько безвольно и формально, что тут же теряет наметившуюся было связь с Реальностью:

- Постой, постой! – вдруг горячо замахал руками Неизвестный человек. – А я, что ж, по-твоему, если умру… Если раньше тебя, тоже все тогда исчезнет?
- Зачем же ему исчезать, – удивился Надькин, – раз я останусь жить? Если ты помрешь, – значит, помер просто, чтобы я это чувствовал и чтоб я поплакал над тобой.

Как хорошо видно из ответа Надькина, он не бесчувственный эгоист, напротив – он способен любить и сострадать! Далее это подтверждается с добавление еще одного необходимого качества – Любви к Истине: “В душе его боролись два чувства: нежелание обидеть друга и стремление продолжить до конца, сохранить всю стройность своей философской системы”.

Здесь и кроется самое главное Знание…

Несомненно, Аверченко был знаком с модным в ту пору Буддизмом (в Петербурге как раз заканчивалось строительство первого в Европе Буддийского храма!), и даже если сам не являлся бодхисаттвой высокого ранга, то, как минимум, в этом произведении он сыграл роль проводника глубочайшего тайного Знания, связывающего Солипсизм с Буддизмом и зашифрованного в анекдотичной фигуре Надькина. Любовь, Сострадание и неудержимое (“продолжить до конца”!) стремление к Истине (“Мудрость, Знание о Пустоте”) – вот двойная основа Алмазной Колесницы Будды – Праджняпарамиты и основанной на ней практики Ваджраяны!

Далее. Так ли уж проста “смешная” фамилия “Надькин”? При пристальном взгляде видно, что она состоит из нескольких частей: Надь-к-Ин(Инь).

Слово “Надь” утрачено современным русским языком, однако понять его не сложно, вспомнив существительные, образованные сходным образом: Гать, Суть, Путь, Стать, Ведь (Ведание-Знание), Мать… “Надь” – совершенное, завершенное состояние Надежды, направленной в будущее и превратившейся в уверенность… в Буддовость! Если вспомнить санскритское слово “нади” (каналы в теле, по которым движется прана-энергия), пришедшее в санскрит, как и все самые важные слова, из древнерусского языка, то смысл первой части фамилии “Надькин” оказывается полностью восстановлен.

“К” в середине слова вполне понятно – связь и направление, на нем можно не останавливаться.

“Ин” указывает на движение внутрь, в Инь – женское начало, а по сути – бездонные хтонические глубины собственного Я (Души).

В начале произведения Аверченко как бы невзначай описывая внешность Надькина говорит: “Все это, как пожар Москве, служило украшением Надькину”. Инь и Ян. И здесь все не просто. Это, как и  следовало ожидать шифр-перевертыш! Все внешнее, поверхностное в Надькине как раз оказывается “иньским” (мнимое безволие, лень, неопределенность, малоподвижность, “безделие”…) – слово “пожар”, как ранее “Ленкорань” подсказывает о своей противоположности, внутренняя же суть – ясный и твердый Ян.

Внутреннее полностью преобладает над внешним.  Это 43-я гексаграмма великой китайской Книги Перемен (И-Цзин) – “Гуай” (Выход). Поэтому Надькин просто не в состоянии покривить душой против Истины, даже из сострадания…

Опять видна прямая аналогия с историей Будды Шакъямуни:
когда Я уже достиг Пробуждения после многодневной медитации под деревом Бодхи и со всей очевидностью увидел невозможность чем-то помочь персонажам Своего угасающего Сновидения и, тем не менее, откликнулся на бесчисленный вопли просьб дать Учение об Освобождении, исходившие от бесчисленных псевдосуществ и псевдобогов, населявших бесчисленные псевдомиры… Я как бы указал им Путь к Угасанию (Нирване).

Надькин искренне, без утайки объяснил все Неизвестному человеку, исчерпывающе ответил на его вопросы. Он мучился, прежде чем открыть Последнюю Истину… Но что же его сотрапезник и ученик делает, познав ее? Он всячески поносит и оскорбляет Учителя, и, в конце концов, бежит прочь в первобытном ужасе и отвращении.

“А Надькин печально глядел ему вслед и, сдвинув упрямо брови, думал по-прежнему, как всегда он думал: “Спустится с пригорка, зайдет за перелесок и исчезнет… Потому, раз он от Меня ушел, зачем ему существовать? Какая цель?”

Да, конец рассказа (или Сутры?) глубоко трагичен. Современный человек в обобщенном образе Неизвестного человека, погрязший в своем мелком эгоизме, самовлюбленный, бесполезный и жалкий, не способен принять пробуждающую Истину Солипсизма, не способен спастись… Он так и останется “неизвестным” Самому Себе.

Гений, проявленный через Аверченко, сумел сказать в форме краткого рассказа чрезвычайно много, сказать, фактически, открыто – лишь местами подбросив чуть-чуть ерничанья, да черной краски – чтобы у быдловатого читателя не возникло и тени сомнения в позиции автора. Быдло либо гогочет,  либо конфузится, либо впадает в бешенство, заслышав о Солипсизме…

Последний вопрос, который хочется поднять в связи с рассказом о Надькине, действительно может показаться весьма смешным (опять же быдлу…): как будет вести себя солипсист если встретит другого солипсиста, т.е. человека, утверждающего Свою Единичность?

Так вот, если в сфере внимания настоящего солипсиста вдруг возникнет персонаж, заявляющий: “Нет, это Я – Единственный!”, настоящий солипсист не станет с ним спорить, ругаться, смеяться или что-то доказывать – как не стал делать этого и Надькин – он в любом случае не опустится до “внешней” реакции на этот знак, но отнесется к нему со всей серьезностью, как и к любому другому тексту, вплетенному в многомерную ткань Самобытия. Он прочтет и познает этот текст до полного его растворения.