Вдохновившись постом автора блога о солипсизме в произведении Дугласа Адамса я вспомнил что солипсизм в литературе мне встречался очень часто (именно из книг я о нем и узнал) посему решил взять первую книгу которая придет мне на ум и «выдрать» оттуда весь солипсизм и упоминания о нем.

В дальнейшем мне хотелось бы больше анализировать а не просто давать сухие цитаты.Иллюзорность этого мира является одной из основополагающих концепция солипсизма ,именно об иллюзиях и говорится в этой книжке. В конце я размещу две рабочие ссылки на книгу (для скачивания архива и чтения книги онлайн) если админ блога посчитает это за рекламу или подумает что это разлагает моральные устои общества любым другим путем пусть безжалостно трет ссылки. А теперь немного об авторе и об книге:

Аннотация

Нет на свете более пленительной, и светлой, и грустной книги, чем «Иллюзии» Ричарда Баха. «Что, если бы пришел кто-то, кто смог бы научить меня, как действует мой мир и как им управлять? Что, если бы Сиддхартха или Иисус пришли в наше время с властью над иллюзиями мира, ибо они знали бы реальность, лежащую за ним? И что, если бы я лично встретил его, если бы он летал на биплане и приземлился на том же самом поле, что и я? Что сказал бы он, как бы он выглядел? Не случайно, наверное, вы держите эту книгу: возможно, есть что-то в этих приключениях, чтобы вы попали сюда и запомнили. Я выбираю способ думать таким образом. И я предпочитаю думать, что мой Мессия вознесся в какое-то другое измерение, и это вовсе не выдумка, — наблюдает за нами и смеется от удовольствия, что все случилось так, как было задумано».

Биография(Материал из Википедии — свободной энциклопедии)

Ричард Бах родился 23 июня 1936 г. в городе Оук-Парк, штат Иллинойс. По семейному преданию, он является отдалённым потомком великого композитора Иоганна Себастьяна Баха. Учился в Университете Лонг-Бич штата Калифорния. Служил в ВВС США, впоследствии занимался исполнением воздушных трюков. Почти все его произведения так или иначе касаются темы полёта. Всемирную писательскую славу Баху принесла повесть «Чайка по имени Джонатан Ливингстон» (1970), в том числе опубликованная в СССР в одном из «толстых журналов».

Цитаты из книги имеющие по моему субъективному мнению отношения к солипсизму:

«Перспектива — воспользуйся ей, или отвернись от нее. Если ты открыл эту страницу, значит, ты забываешь, что все происходящее вокруг тебя нереально. Подумай об этом».

— Слушай! — крикнул он мне из своей кабины. — Этот мир? И все в нем? Иллюзии, Ричард. Абсолютно все в нем — иллюзии. Ты понимаешь это? — На его лице не было улыбки, как будто он неожиданно рассердился на меня за то, что я не знал всего этого раньше.

Иллюзии. Что он хотел сказать об иллюзиях? Это значило больше, чем все, что он сказал или сделал до того, как он неистово произнес: «Это все иллюзии!» — как будто с размаху хотел вбить эту идею в мою голову. Конечно же это была та самая проблема, и мне нужен был скрытый в ней подарок, но я все же не понимал, что все это значит.

************************

Если все это иллюзия, мистер Шимода, то что же тогда реальность? И если эта жизнь — иллюзия, почему мы вообще живем? Наконец я сдался, подбросил ключ еще пару раз и успокоился. И тогда внезапно почувствовал радость, даже счастье, что я был там, где я был, и знал то, что я знал, хоть это и не было ответом на сущие вопросы мироздания и не развеивало даже нескольких иллюзий.

************************

В тот день мы прилетели в Хамонд, штат Висконсин, прокатили всех желающих, по понедельникам их обычно не так уж много, а затем пошли в городок пообедать. На обратном пути я сказал:

— Дон, я согласен, что ты прав, и жизнь действительно может быть интересной или скучной, или такой, какой мы сами решаем ее сделать. Но даже в свои лучшие времена я никак не мог понять, зачем мы вообще здесь. Расскажи мне об этом.

Мы как раз проходили мимо хозяйственного магазина (закрытого) и кинотеатра (открытого, в нем показывали вестерн «Батч Кассиди и Санданс Кид»), но вместо ответа он остановился.

— Деньги у тебя есть?

— Навалом. А что?

— Пойдем в кино, — предложил он. — Идешь?

— Не знаю, Дон. Ты иди. А я пойду к самолетам. Не люблю надолго их бросать без присмотра. — Что это вдруг ему приспичило в кино?

— С самолетами все в порядке. Пойдем в кино.

— Но оно уже началось.

— Ничего, немного опоздаем.

Он уже покупал себе билет. Я вошел за ним в темный зал, и мы сели сзади. Народу было немного, человек пятьдесят. Вскоре я забыл, зачем мы пришли, и увлекся фильмом, который я всегда считал просто классическим, я его смотрю вот уже третий раз. Время в зале начало растягиваться и закручиваться в спираль, как это всегда бывает, когда фильм хорош; сначала я смотрел его, отмечая технические детали… как построена каждая сцена, как она переходит в следующую, почему она идет сейчас, а не потом. Я старался смотреть фильм с этой точки зрения, но увлекся им и все забыл.

В тот момент, когда на экране Батч и Санданс были окружены со всех сторон боливийской армией, почти в самом конце, Шимода тронул меня за плечо. Я наклонился к нему, не сводя глаз с экрана, думая, что он мог бы и потерпеть со своими замечаниями.

— Ричард?

— Да?

— Зачем ты здесь?

— Это хороший фильм, Дон. Тише. — Батч и Санданс, истекая кровью, говорили о том, почему им надо отправляться в Австралию.

— А чем он хорош? — спросил он.

— Мне интересно. Тихо. Я потом скажу.

— Отключись от него. Приди в себя. Это все иллюзии.

Мне надоело.

— Дональд. Еще пару минут, и мы с тобой будем говорить сколько захочешь. Но дай мне досмотреть кино, ладно?

Однако он снова прошептал громко и настоятельно:

— Ричард, зачем ты здесь?

— Слушай, я здесь потому, что ты попросил меня прийти сюда!

Я отвернулся и попытался досмотреть конец.

— Но ты не обязан был идти, ты мог сказать: «Нет, спасибо».

— Мне нравится этот фильм. — Сидящий впереди повернулся и смерил меня взглядом. — Дон, мне нравится этот фильм, это что, плохо?

— Нет, все в порядке, — сказал он, и до самого конца больше не проронил ни слова.

Мы вышли из кино, прошли мимо свалки старых тракторов и направились в темноту, где на поле нас ждали самолеты. Собирался дождь. Я думал о том, почему он так странно вел себя в кинотеатре.

— Ты ведь все делаешь неспроста, Дон?

— Иногда.

— Но почему тогда этот фильм? Почему ты вдруг захотел, чтобы я посмотрел «Санданс»?

— Ты задал вопрос.

— Да. Ты можешь на него ответить?

— Вот мой ответ. Мы пошли в кино потому, что ты задал вопрос.

Этот фильм был ответом на твой вопрос.

Он смеялся надо мной, я знал это.

— А о чем я тебя спросил?

Наступила долгая и мучительная пауза.

— Твой вопрос, Ричард, заключался в том, что даже в самые лучшие времена ты не мог понять, зачем мы здесь.

Я вспомнил.

— И этот фильм был мне ответом.

— Да.

— Да?

— Ты не понял, — сказал он.

— Нет.

— Это был хороший фильм, — сказал он, — но самый распрекрасный фильм в мире все равно лишь иллюзия, не так ли? На экране ничто не движется, так только кажется. Свет становится то ярче, то темнее, а нам кажется, что на плоском экране, установленном в темноте, есть движение.

— Пожалуй, все так. — Я начинал понимать.

— Люди, все те, кто ходит на фильмы, зачем они приходят, если это всего лишь иллюзии?

— Ну, это развлечение, — сказал я.

— Им интересно. Правильно. Раз.

— Они могут чему-нибудь научиться.

— Отлично. Всегда так. Новые знания. Два.

— Фантазия. Можно уйти от проблем.

— Это развлечение. Раз.

— Технические причины. Посмотреть, как сделан фильм.

— Учеба. Два.

— Уйти от скуки.

— Уход. Ты уже говорил.

— Общение. Быть вместе с друзьями, — сказал я.

— Причина, чтобы пойти, но цель не фильм. Все равно это развлечение. Раз.

И что бы я там ни предлагал, все укладывалось в эти две причины; люди смотрят фильмы ради забавы, или ради новых знаний, либо ради того и другого вместе.

— И фильм — это вроде как наша жизнь, правильно, Дон?

— Да.

— А тогда почему некоторые выбирают плохую жизнь, как фильм ужасов?

— Они не просто приходят на фильм ужасов ради забавы, они с самого начала знают, что это будет ужасный фильм, — ответил он.

— Но почему?

— Ты любишь фильмы ужасов?

— Нет.

— Но некоторые ведь тратят уйму денег и времени на то, чтобы посмотреть ужасы или дурацкие мюзиклы, которые другим кажутся скучными и пустыми? — Он дал мне возможность ответить на этот вопрос.

— Да.

— И ты не обязан смотреть их фильмы, а они не обязаны смотреть твои. Это называется словом «свобода».

— Но почему людям хочется, чтобы их пугали или нагоняли на них тоску?

— Потому, что они думают, что заслужили это за то, что сами пугали кого-то, или им нравится чувство возбуждения, сопутствующее страху, а может быть, они уверены, что все фильмы просто обязаны быть такими тоскливыми. Можешь ли ты поверить, что большинство, по причинам достаточно веским для них, получают искреннее удовольствие от уверенности, что они беспомощны в своих собственных фильмах? Нет, ты не можешь поверить.

— Нет, не могу.

— Пока не поймешь это, ты будешь продолжать удивляться, отчего некоторые несчастливы. Они несчастны потому, что сами решают быть несчастными. Ричард, это так!

— Гм.

— Мы — задорные и озорные существа, веселые дети Вселенной. Мы не можем умереть, и нам, как и иллюзиям на экране, ничто не может повредить. Но мы можем поверить в то, что нам очень плохо, и представить это в самых ужасающих и мучительных подробностях, на какие только способны. Мы можем поверить в то, что мы жертвы, что нас убивают, или что мы сами кого-то убиваем, и что мы — лишь пешки в борьбе милостивой Судьбы и Злого рока.

— У нас много жизней? — спросил я.

— Сколько фильмов ты посмотрел?

— Ага!

— Фильмы о жизни на этой планете, о жизни на других планетах; все, что имеет пространство и время — лишь фильм и иллюзии, — сказал он. — Но пока что в наших иллюзиях мы можем многому научиться и неплохо позабавиться, правда?

— А как далеко ты проводишь эту аналогию с фильмами?

— А как далеко тебе бы хотелось? Ты сегодня посмотрел фильм отчасти оттого, что я хотел его посмотреть. Многие выбирают себе жизни потому, что им нравится быть и работать вместе с друзьями. Актеры из сегодняшнего фильма и раньше играли вместе — «раньше или позже» — это зависит от того, какой фильм ты посмотрел первым; ты даже можешь видеть их на разных экранах одновременно. Мы покупаем себе билеты на эти фильмы, платя за вход своим согласием поверить в реальность пространства и реальность времени… Ни то, ни другое не истинно, но тот, кто не хочет заплатить эту цену, не может появиться на этой планете, или вообще в любой пространственно-временной системе.

— А есть такие люди, которые совсем не имели жизней в пространстве-времени?

— А есть такие люди, которые совсем не ходят в кино?

— Понял. Они учатся иначе?

— Ты прав, — сказал он, довольный мною. — Пространство-время — это довольно примитивная школа. Но многие держатся этой иллюзии, даже если она и скучна, и они не хотят, чтобы в зале зажгли свет раньше времени.

— А кто сочиняет эти фильмы, Дон?

— Ну не странно ли, как оказывается мы много знаем, если начнем спрашивать самих себя, а не других? Кто сочиняет эти фильмы, Ричард?

— Мы сами, — сказал я.

— А кто играет?

— Мы.

— А кто оператор, киномеханик, директор кинотеатра, билетер, кто смотрит за всем этим? Кто волен выйти из зала в середине или в любое время, изменить, когда захочет, весь сценарий, кто волен смотреть один и тот же фильм снова и снова?

— Дай-ка подумать, — сказал я. — Любой, кто захочет?

— Ну, не достаточно ли тут для тебя свободы? — спросил он.

— И поэтому фильмы так популярны? Потому, что мы инстинктивно знаем, что они так схожи с нашими жизнями?

— Может быть, и так, а может, и нет. Да это и не важно. А что представляет собой кинопроектор?

— Наш мозг, — сказал я. — Нет. Воображение. Это — наше воображение, как бы его ни называли.

— А что такое сам фильм? — спросил он.

— Вот этого я не знаю.

— То, что мы согласны допустить в наше воображение?

— Может быть, и так, Дон.

— Ты можешь держать бобину с фильмом в руке — он весь тут: начало, середина, конец — все сжато в одну секунду или одну миллионную долю секунды. Фильм существует вне времени, записанного на нем, и если ты знаешь, что это за фильм, ты знаешь, в общих чертах, что там должно случиться, еще до входа в кинотеатр: там будут битвы и волнения, победители и побежденные, любовь и несчастье, ты знаешь, что все это произойдет. Но для того, чтобы тебя захватил и унес этот фильм, для того, чтобы полностью насладиться им, тебе надо вставить его в проектор, и прокрутить через объектив кадр за кадром; для того чтобы погрузиться в иллюзию, обязательно необходимо пространство и время. Поэтому ты платишь свою монетку, и получаешь билет, и устраиваешься поудобнее, и забываешь о том, что происходит за стенами кинозала, и кино для тебя начинается.

— И никто на самом деле не страдает? Вместо крови — лишь красная краска, а слеза от лука?

— Нет, это настоящая кровь, — сказал он. — Но судя по тому, как это влияет на наши истинные жизни, это все равно, что киношная кровь из кетчупа.

— А реальность?

— Реальность божественно индифферентна, Ричард. Матери все равно, какую роль играет ее дитя в этих играх: один день он «злодей», другой день — «сыщик». Абсолют даже не знает о наших иллюзиях и играх. Он знает только Себя, и нас в своем подобии, совершенных и законченных.

— Я не уверен, хочу ли я быть совершенным и законченным. Расскажи о скуке…

— Взгляни на небо, — сказал он, — и от столь резкой перемены темы я невольно взглянул на небо. Там, высоко-высоко, летели перистые облака и восходящая луна серебрила их края.

— Прекрасное небо, — сказал я.

— Оно совершенно?

— Конечно, Дон, небо всегда совершенно.

— Ты хочешь сказать: несмотря на то, что небо меняется каждую секунду, оно всегда совершенно?

— Ура, я молодец. Да!

— И море всегда совершенно, и тоже всегда меняется, — сказал он. — Если бы совершенство было застоем, то рай был бы болотом. А Абсолют тебе вовсе не болотный кулик.

— Постоянно меняющееся совершенство. Да. Согласен.

— Ты согласился с этим уже давным-давно, если уж говорить о времени.

Мы шагали по дороге, и я спросил:

— Дон, а тебе не скучно оставаться только лишь в одном измерении?

— А я что, остаюсь только в одном измерении? А ты?

— Почему все, что я ни скажу, неправильно? Я думаю, что занялся не своим делом.

— Может, лучше займешься торговлей недвижимостью? — подсказал он.

— Ну ладно, я пошутил, — сказал я. — Не надо мне будущего. И прошлого. Я уж скорее стану добрым старым Мастером Мира Иллюзий. Похоже, на это уйдет где-то неделя?

— Ну, Ричард, я надеюсь, что не так долго!

Я пристально посмотрел на него, но он не улыбался.

************************

— Ты ведь можешь проходить сквозь стены, да, Дон?

— Нет.

— Когда ты говоришь «нет», а я знаю, что на самом деле можешь, это означает, что тебе не нравится, как я сформулировал вопрос.

— Мы крайне наблюдательны, — сказал он.

— Все дело в «проходить» или в «стенах»?

— Да, но не только. Твой вопрос предполагает, что я существую в одном ограниченном пространстве-времени и перемещаюсь в другое пространство-время. Сегодня у меня нет желания соглашаться с твоими ложными предположениями обо мне. Я нахмурился. Он знал, о чем я спрашивал. Почему бы ему не ответить просто на мой вопрос и дать мне возможность узнать, как он это делает?

— Так я пытаюсь помочь тебе точнее формулировать свои мысли, — сказал он мягко.

— Ну ладно. Ты можешь сделать так, чтобы казалось, что ты можешь пройти сквозь стену. Так лучше?

— Лучше. Но если ты желаешь быть точным…

— Не подсказывай мне. Я знаю, как сказать то, что хочу. Вот мой вопрос. Каким образом ты можешь переместить иллюзию ограниченного чувства личности, выраженного в таком представлении пространственно-временного континуума, как твое «тело», через иллюзию материальной преграды под названием «стена»?

— Прекрасно! — одобрил он. — Когда ты правильно задаешь вопрос, он отвечает сам на себя, не так ли?

— Нет. Этот вопрос не ответил сам на себя. Как ты проходишь сквозь стены?

— Ричард! Ты был почти у цели, а затем все испортил! Я не могу проходить сквозь стены… когда ты говоришь это, ты допускаешь существование вещей, которых я вовсе не допускаю, а если и я начну думать так же, как ты, то ответ будет: я не могу.

— Но так сложно, Дон, выражать все очень точно. Разве ты не знаешь, что я хочу сказать?

— И от того, что что-то очень сложно, ты не пытаешься это сделать? Научиться ходить вначале тоже было тяжело, но ты позанимался, и теперь, глядя на тебя, может показаться, что это вовсе нетрудно.

Я вздохнул.

— Ладно. Забудь об этом вопросе.

— Я о нем забуду. Но у меня есть к тебе вопрос: а ты можешь? — Он глянул на меня с таким видом, будто ему было на это совершенно наплевать.

— Итак, ты говоришь, что тело — это иллюзия, и стена — это иллюзия, но личность реальна, и ее нельзя остановить никакими иллюзиями.

— Не я это говорю. Это ты сам сказал.

— Но это так.

— Естественно, — подтвердил он.

— И как ты это делаешь?

— Ричард, тебе не надо ничего делать. Ты представляешь, что это уже сделано, вот и все.

— Надо же, как все просто.

— Как научиться ходить. Потом ты начинаешь удивляться, что в этом было такого сложного.

— Дон, но проходить сквозь стены для меня сейчас совсем не сложно; это просто невозможно.

— Ты, наверное, думаешь, что если повторишь «невозможно-невозможно-невозможно» тысячу раз, то все сложное для тебя вдруг станет простым?

— Прости. Это возможно, и я сделаю это, когда придет время мне это сделать.

— Поглядите только на него, он ходит по воде, яко посуху, и опускает руки от того, что не проходит сквозь стены.

— Но то было просто, а это…

— Утверждая, что ты чего-то не можешь, ты лишаешься всемогущества, — пропел он. — Не ты ли неделю назад плавал в земле?

— Ну плавал.

— А разве стена — это не просто вертикальная земля? Разве тебе так уж важно, как расположена иллюзия? Горизонтальные иллюзии легко преодолеть, а вертикальные — нет?

— Мне кажется, я начинаю наконец понимать тебя, Дон.

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

************************

Как только ты поймешь меня, придет пора оставить тебя на время наедине с самим собой.

На окраине городка стояло большое хранилище зерна и силоса, построенное из оранжевого кирпича. Казалось, что он решил вернуться к самолетам другой дорогой и свернул в какой-то переулок, чтобы срезать путь. Для этого надо было пройти сквозь кирпичную стену. Он круто повернул направо, вошел в стену и пропал из виду. Теперь я думаю, что если бы сразу же повернул за ним, то тоже смог бы пройти сквозь нее. Но я просто остановился на тротуаре и посмотрел на место, где он только что был. Затем я коснулся рукой стены, она была из твердого кирпича.

— Когда-нибудь, Дональд, — сказал я, — когда-нибудь… — и в одиночестве пошел кружным путем к самолетам.

— Дональд, — сказал я, когда добрался до поля. — Я пришел к выводу, что ты просто не живешь в этом мире.

Он удивленно посмотрел на меня с крыла своего самолета, где учился заливать бензин в бак.

— Конечно, нет. Можешь ли ты мне назвать кого-нибудь, кто живет в нем?

— Что ты хочешь этим сказать, могу ли я назвать кого-нибудь, кто живет? Я! Я живу в этом мире!

— Превосходно, — похвалил он, как будто мне удалось самостоятельно раскрыть страшную тайну. — Напомни потом, что сегодня я угощаю тебя обедом. Я просто поражен, что ты умеешь постоянно учиться.

Это сбило меня с толку. Он говорил без сарказма и иронии, он был абсолютно серьезен.

— Что ты хочешь сказать? Конечно же, я живу в этом мире. Я и еще примерно четыре миллиарда человек. Это ты…

— О, боже, Ричард! Ты серьезно! Обед отменяется. Никаких бифштексов, никаких салатов, ничего! Я-то думал, что ты овладел главным знанием. — Он замолчал и посмотрел на меня с сожалением. — Ты уверен в этом? Ты живешь в том же мире, что, например, и биржевой маклер, да? И твоя жизнь, как мне кажется, только что круто изменилась из-за новой политики Биржевого комитета — от перераспределения министерских портфелей с пятидесятипроцентной потерей вложения для держателей акций? Ты живешь в том же мире, что и шахматист-профессионал? Нью-йоркский открытый турнир начинается на этой неделе. Петросян, Фишер и Браун сражаются за приз в полмиллиона долларов. Что же ты тогда делаешь на этом поле в Мейленде, штат Огайо? Ты и твой биплан, «Флит», выпуска 1929 года, здесь, на фермерском поле, и для тебя нет ничего важнее, чем разрешение использовать это поле для полетов, люди, желающие покататься на самолете, постоянный ремонт мотора и то, чтобы, не дай бог, не пошел град… Сколько же, по-твоему, человек живет в твоем мире? Ты стоишь там, на земле, и серьезно утверждаешь, что четыре миллиарда живут не в четырех миллиардах разных миров, ты серьезно собрался это мне доказать? — он так быстро говорил, что начал задыхаться.

************************

В твоей жизни все люди появляются и все события происходят только потому, что ты их туда притянул. И то, что ты сделаешь с ними дальше, ты выбираешь сам».

— Дон, разве тебе никогда не бывает одиноко? — мы сидели в кафе, в городке Раперсон, штат Огайо, когда мне пришло в голову спросить его об этом.

— Я удивлен, что ты…

— Подожди. Все эти люди, мы видим их всего несколько минут. Но иногда в толпе мелькнет лицо, появится прекрасная незнакомка, в глазах которой сверкают звезды, и мне хочется остаться и сказать ей: «Привет!», побыть в одном месте, просто отдохнуть от скитаний. Но вот десять минут в воздухе позади, если она вообще отважится на полет, и она исчезает навсегда, а на следующий день я улетаю в Шелбайвиль и уже больше никогда ее не увижу. Мне одиноко. Но я думаю, что не смогу найти друзей, готовых к многолетней дружбе, если я сам не такой. Он молчал.

— Или смогу?

— Мне уже можно говорить?

— Сейчас, да.

Гамбургеры в этом кафе были до половины завернуты в тонкую пергаментную бумагу, и когда начинаешь их разворачивать, из нее сыпятся зерна кунжута, зачем их только положили? Но гамбургеры были хороши. Он некоторое время молча ел, я принялся жевать, думая о том, что он скажет.

— Понимаешь, Ричард, мы — магниты. Нет, не так. Мы — железо, а вокруг нас обмотка из медной проволоки, и мы можем намагнититься, когда захотим. Пропуская наше внутреннее напряжение через провод, мы можем притянуть все, что захотим. Магниту все равно, как он работает. Он такой, какой есть, и по своей природе он одни вещи притягивает, а другие нет. Я съел ломтик жареной картошки и строго глянул на него.

— Ты забыл сказать об одном, как мне это сделать?

— Тебе не надо ничего делать. Космический закон, помнишь? Все подобное взаимопритягивается. Просто будь самим собой, спокойным, светлым и мудрым. Все происходит автоматически. Когда мы выражаем в этом мире самих себя, ежеминутно спрашивая, действительно ли я хочу это сделать, и совершаем поступки, только если ответом будет искреннее «да», — это автоматически отводит от нас тех, кто не может ничему от нас научиться, и притягивает тех, кто может, а также тех, у кого есть чему поучиться нам.

— Но в это надо очень сильно верить, а пока все это случится, бывает так одиноко. Он странно посмотрел на меня.

— Вера тут ни при чем. Никакой веры не надо. Необходимо лишь воображение. — Он расчистил стол, отодвинув тарелку с картошкой, соль, кетчуп, вилки, ножи, и мне стало любопытно, что же произойдет, что материализуется тут, прямо у меня на глазах.

— Если у тебя воображение с это кунжутное зернышко, — сказал он, для наглядности бросив в центр опустевшего стола настоящее зернышко, — для тебя нет ничего невозможного.

Я посмотрел вначале на зернышко, а потом на него.

— Вот хорошо, если бы вы, мессии, собрались бы как-нибудь вместе и договорились о чем-нибудь одном. Я-то думал, что если весь мир ополчается против меня, надо уповать на веру.

— Нет. В свое время я хотел исправить эту ошибку, но это оказалось не так-то просто. Две тысячи, пять тысяч лет назад они еще не придумали слово «воображение», поэтому слово «вера» — это лучшее, что в те времена мессии могли предложить толпам своих последователей, жаждавшим святости. Кроме того, тогда не было кунжута.

Я знал наверняка, что кунжут тогда был, но пропустил эту наглую ложь мимо ушей.

— Так я должен представить себе, что я намагничиваюсь? Мне надо представить, как некая мудрая мистическая красавица возникает в толпе наших пассажиров на поле в Таррагоне, штат Иллинойс? Я могу это сделать, но на этом все и закончится, все останется только в моем воображении.

Он беспомощно глянул на небеса, представленные в данный момент жестяным потолком с неоновой рекламой кафе «Эм и Эдна».

— Просто в твоем воображении? Ну, конечно, это твое воображение! Весь этот мир лишь твое воображение, разве ты забыл? «Где твои мысли, там твой опыт»; «как человек думает, такой он и есть»; «то, чего я боялся, со мной и случилось»; «мыслетворчество — хорошая работа и полноценный отдых»; «быть самим собой — лучший способ найти верных друзей». Твое воображение вовсе не меняет Абсолюта и совершенно не влияет на истинную реальность. Но мы говорим о киномирах и киножизнях, где каждое мгновение иллюзорно и соткано из воображения. Все это сны, наполненные символами, которые мы, спящие наяву, вызываем в нашем воображении.

Он положил нож и вилку в одну линию, будто строил мост от себя ко мне.

— Тебе интересно, о чем говорят твои сны? Так же точно ты смотришь и на вещи, окружающие тебя наяву, и задаешься вопросом, о чем говорят они? Ты и твои самолеты, — куда ни глянь, ты везде их видишь.

— Пожалуй, верно. — Я мечтал о том, чтобы он хоть немного сбавил темп и перестал заваливать меня всем этим так сразу;тяжко поглощать новые представления с такой бешеной скоростью.

— Что означает для тебя сон, в котором ты видишь самолеты?

— Свободу. Когда мне снятся самолеты, я ухожу от гнета реальности в полет и чувствую себя совершенно свободным.

— Насколько четко ты хочешь это ощутить? Сон наяву — это то же самое, ты освободишься от всего, что привязывает тебя: от рутины, властей, скуки, земного притяжения. Ты пока еще не смог осознать, что уже свободен, что ты всегда был свободен. А если у тебя воображение с несколько кунжутных зерен… считай, что ты всемогущий волшебник, творящий свою собственную сказочную жизнь. Лишь воображение! Ну и сказал же ты!

Официантка, протиравшая тарелки, время от времени странно поглядывала на него — кто он, чтобы говорить такие вещи?

— Поэтому тебе никогда не бывает одиноко, Дон? — спросил я.

— Если я сам этого не захочу. У меня есть друзья в других измерениях, которые навещают меня время от времени. Да и у тебя они есть.

— Нет. Я имею в виду это измерение, этот воображаемый мир.

Покажи мне, что ты имеешь в виду, яви мне махонькое чудо такого магнита… Я очень хочу этому научиться.

— Это ты мне покажи, — сказал он. — Чтобы что-то пришло в твою жизнь, тебе надо представить, что оно уже там.

— Вроде чего? Вроде моей прекрасной незнакомки?

— Да что угодно. Незнакомку потом. Для начала что-нибудь попроще.

— Начинать прямо сейчас?

— Да.

— Отлично… Голубое перо.

Он удивленно посмотрел на меня, ничего не понимая.

— Ричард, какое голубое перо?

— Ты же сказал, что угодно, кроме незнакомки, что-нибудь помельче. Он пожал плечами.

— Прекрасно. Пусть будет голубое перо. Представь себе это перо. Увидь его — каждую черточку, края, кончик, хвостик, пушок около основания. Всего лишь на минуту. Этого хватит. Я на минуту закрыл глаза, и перед моим внутренним взором предстал четкий образ. Небольшое, по краям ярко-голубой цвет переходит в серебристый. Сияющее перо, плывущее во тьме.

— Если хочешь, окружи его золотистым сиянием. Обычно его используют при лечении, чтобы материализовать процесс, но оно помогает и при магнетизации.

Я окружил свое перо золотистым сиянием.

— Сделал.

— Отлично. Глаза можешь открыть.

Я открыл глаза. — Где мое перо?

— Если ты его четко вообразил, в данный момент оно уже пулей летит тебе навстречу.

— Мое перо? Пулей?

— В переносном смысле, Ричард.

Весь день я ждал, когда же появится это перо, но все напрасно. И только вечером, за плотным ужином из бутерброда с индейкой, я наконец увидел его. Рисунок и маленькая подпись на молочном пакете: «Упаковано компанией «Голубое перо», г. Брайон, штат Огайо».

— Дон! Мое перо!

Он посмотрел и пожал плечами.

— Я думал, что ты хочешь настоящее перо.

— Новичку любое подойдет, ведь правда?

— А ты представлял себе только само перо, или то, что ты держишь его в руке?

— Только само перо.

— Тогда все ясно. Если ты хочешь быть вместе с тем, что притягиваешь, тебе надо и себя ввести в эту картинку. Прости, что забыл тебе об этом сказать.

Мне стало немножко не по себе. Все получилось! Я впервые сознательно притянул в свою жизнь нечто!

— Сегодня перо, — заявил я, — завтра весь мир!

— Будь осторожен, Ричард, — предупредил он, — а то можешь очень пожалеть.

————————————————————————————————————

Читать книгу онлайн:

http://ariom.ru/litera/bach/bach-01.htm

Скачать:

http://lib.aldebaran.ru/author/bah_richard/bah_richard_illyuzii/

Google Buzz Vkontakte Facebook Twitter Мой мир Livejournal Google Bookmarks Digg I.ua Закладки Yandex

RSS 2.0 комментариев к этой записи.
Добавить комментарий. Trackback URL.

2 комментария на “Солипсизм в Литературе (Ричард Бах. «Иллюзии, или приключения Мессии, который Мессией быть не хотел»)”

  1. I

    Спасибо автору (Moth, но в конечном счете — все равно Мне!) за публикацию. Тереть ничего не стал (Общество — это Я! И мои моральные устои никакими ссылками не поколебать. Их просто нет…) Но по технической причине наступления у Меня осенней депрессии (см. предыдущие посты) и присущей Мне невнимательности — одобрил публикацию только сегодня…. За что и приношу самому Себе глубокие извинения! :-)

  2. nekto

    Неплохая публикация. Давно я читал Баха и похоже подзабыл. А он как-то душевнее и добрее, чем, например, Кастанеда. В общем, стоит перечитывать. :-)
    Только вот, все же, не Солипсизм это!
    У него (Баха) там сказано про какой-то Абсолют, который как мамаша благостно так поглядывает на играющих детишек… в общем, это Индуизм. А Солипсизм, как правильно отметил Автор блога, — это, скорее, чистый, без всяких примесей Буддизм (по крайней мере, одна из его разновидностей). Имхо, конечно. ;-)

Добавление комментариев

Вы должны авторизоваться для добавления комментариев.